Мой босс: Испытание чувств

Глава 27.

Шесть лет назад

Деньги от патента таяли с пугающей скоростью. Похороны отца, несмотря на всю скромность, вылились в чудовищную сумму. Гроб, участок, документы — каждая статья расхода вонзалась в её и без того тощее финансовое будущее. Мама молча подписывала бумаги, руки дрожали, но упрёка не было. Они обе понимали — это необходимо. Последняя дань.

Когда счёт, где оставались средства для операции Саши, опустел ещё на значительную часть, Ариану охватила паника. Она снова и снова пересчитывала цифры, сравнивая с озвученными в Германии суммами. Расхождение было огромным. Даже с учётом возможного залога квартиры — а на это требовалось время, которого не было — и продажи всех мало-мальски ценных вещей, которых почти не осталось, нужная сумма казалась недостижимой вершиной.

Организм, истощённый тяжёлыми родами и кровопотерей, начал сдавать под гнётом этого нового, неподъёмного стресса. Ариана продолжала ходить на подработку, в больницу к сыну, бегать по инстанциям с документами. Спала по три-четыре часа, питалась на бегу, а чаще — просто забывала поесть. Тело, ещё не восстановившееся, протестовало.

Первый обморок случился прямо в коридоре детской больницы, когда она шла от кувеза Саши. В ушах зазвенело, мир поплыл, и следующее, что она помнила, — испуганные лица медсестёр, склонившиеся над ней, и холодный пол под щекой. Её откачали, отпоили водой, отчитали за безалаберность и отпустили, велев немедленно заняться здоровьем.

Ариана отмахнулась.

— Устала, не выспалась, ничего страшного.

Через неделю, когда она, бледная как полотно, пыталась объясниться в одном из благотворительных фондов, мир снова уплыл из-под ног. На этот раз она упала с грохотом, ударившись головой о край стула. В фонде вызвали скорую.

Врач в приёмном покое, взглянув на её анализы, покачал головой.

— Молодая женщина, у вас гемоглобин на нижней грани, признаки сильнейшего истощения и, судя по всему, начальная стадия депрессии. Вам нужно лечь в стационар. Хотя бы на обследование и капельницы.

Елена Александровна, примчавшаяся в больницу, на этот раз не просила. Она потребовала. Голос, обычно такой мягкий, дрожал от подавляемой истерики.

— Ты ляжешь! Слышишь меня? Ты не выживешь, если продолжишь в том же духе! А кто будет бороться за Сашеньку? Я? Я не справлюсь одна! Ты нужна ему живая!

В глазах матери стояли слёзы бессильной ярости и страха. Ариана, всё ещё чувствуя слабость и головокружение, увидела в них отражение собственного кошмара — что она умрёт, и сын останется один. Эта мысль была страшнее любой болезни.

— Хорошо, мама, — хрипло согласилась она. — Лягу. Но ненадолго. Только капельницы. И чтобы меня выписали, как только смогу ходить.

Она провела в больнице десять дней. Десять дней вынужденного бездействия, которые стали новой пыткой. Ей ставили капельницы с витаминами, железом, поддерживающими препаратами. Врачи, узнав её историю, разводили руками.

— Вам, после таких родов и такой кровопотери, нужно комплексное обследование. У нас… можно сделать базовые анализы. Но чтобы понять всю картину, исключить отдалённые последствия, нужна хорошая диагностика. Если будете собираться в Германию с ребёнком — обследуйтесь и сами обязательно. Там медицина на другом уровне.

Эти слова звучали как издевательство. Обследоваться в Германии? На какие деньги? Когда каждая копейка должна была идти на Сашу. Но приговор врачей она приняла к сведению. Ещё один пункт в бесконечном списке "надо".

Пока она лежала в палате, к ней по вечерам приходила мама. Елена Александровна, казалось, нашла в себе второе дыхание. Пока дочь восстанавливалась, она взяла на себя всю организационную работу. Обходила благотворительные фонды, оформляла документы на сбор средств, звонила в немецкие клиники, пытаясь через переводчиков выяснить точные условия.

Однажды вечером, сидя у кровати Арианы, мама осторожно сказала:

— Доченька, я открыла сбор в интернете. Мне в фонде посоветовали.. Разместила историю, документы… Уже есть первые пожертвования. Небольшие, но… это начало.

Ариана молчала, глядя в потолок. Чувство унижения было острым и горьким. Выставлять свою боль, свою беспомощность на всеобщее обозрение, выпрашивать милостыню… Но гордость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Ради Саши она готова была на всё. Даже на это.

— Спасибо, мама, — прошептала она. — Делай, что надо.

Когда её выписали, слабость отступила, сменившись знакомой, выматывающей усталостью, но уже без головокружений. Она снова влилась в рутину: работа — больница — дом. Теперь к этому добавились ежевечерние проверки сбора средств. Цифры росли медленно, слишком медленно. Как капли в пересохшее море.

И однажды ночью, сидя перед ноутбуком и видя, как счётчик замер на очередной, насмешливо маленькой сумме, Ариану прорвало. Тихие, сдержанные слёзы переросли в беззвучные, но истеричные рыдания. Она била кулаком по столу, сжав зубы, чтобы не разбудить маму.

Её мысли, как стая ядовитых ос, жалили изнутри. Марк Вольский. Тот, кому эти деньги, которые были для неё спасением, ничего не значили. Сумма, которую она собирала по крупицам со всего мира, для него равнялась, возможно, неделе работы его фондов. Одной удачной сделке. Часу его времени. Он мог бы решить её проблему одним росчерком пера. Безболезненно для себя.

И она ненавидела его за это. Ненавидела всей сокрушительной силой материнского отчаяния. Ненавидела его деньги, его власть, его холодное, самодовольное благополучие, построенное, в том числе, на её труде и сломленной жизни. Ненавидела за то, что он был где-то там, в своих пентхаусах, и даже не подозревал, что его бывшая любовница, которую он назвал предательницей, теперь вымаливает у мира деньги на спасение его сына.

Их сына.

Мысль обратиться к нему мелькнула, как мгновенная, безумная вспышка. И тут же была растоптана. Она видела его лицо в момент их последней ссоры. Слышала его слова. "Уничтожу тебя. Репутацию, карьеру, жизнь." Он ненавидел её. Презирал. И если бы узнал о ребёнке… что тогда? Пожалел бы? Помог? Нет. Скорее всего, он увидел бы в этом очередную манипуляцию, попытку шантажа.

"После всего, что ты мне сделала, ты не имеешь права просить меня ни о чём," — сказал бы он своим ледяным, безжалостным тоном. А потом, возможно, попытался бы отобрать у неё и это — последнее, что осталось. Её сына. Ради мести, ради контроля, ради того, чтобы доказать свою власть.

Холодный ужас сковал её. Нет. Никогда. Он не должен знать. Не должен даже догадываться. Саша был её. Только её. И его спасение лежало на её плечах. Только на её.

Она вытерла слёзы, встала и подошла к окну. За стеклом была ночная Москва, город, который отнял у неё всё и теперь требовал последнюю жертву. Она смотрела на огни, и ненависть внутри застывала, превращаясь в топливо. Она не будет просить. Не будет унижаться перед ним. Она сделает это сама. Выпросит, заработает, украдёт, если понадобится. Но спасёт своего сына. Без него. Вопреки ему.

Это решение, горькое и беспощадное, стало её новой опорой. Отчаяние отступило, уступив место знакомой, стальной решимости. Путь был ясен: борьба продолжалась. И на кону было нечто большее, чем её гордость — жизнь её ребёнка.