Мой босс: Испытание чувств

Глава 28.

Шесть лет назад

Сбор средств закрылся. Не потому, что нужная сумма была собрана — до неё оставалась болезненная, ощутимая дистанция. Он закрылся, потому что время, этот безжалостный ресурс, подошло к концу.

Врачи в российской больнице, наблюдая за Сашей, вынесли последнее, самое жёсткое предупреждение: состояние стабильно-тяжёлое, но резервов маленького организма хватит ещё на несколько недель, от силы — месяц. После — необратимые изменения, на фоне которых даже успешная операция не даст шанса на нормальную жизнь.
Ариана получила условное согласие от одной из немецких клиник. Они были готовы принять ребёнка, провести обследование и, если состояние позволит, прооперировать. Часть суммы покрывал фонд, но требовалась предоплата. И она была огромной.

Сумма, собранная через благотворительную платформу, плюс всё, что осталось от продажи патента после похорон и долгов, почти её покрывала. Почти.

Не хватало на билеты, на визы — оформление срочных медицинских для тяжелобольного ребёнка и сопровождающих стоило безумных нервов, на проживание в Германии хотя бы на первый месяц, на непредвиденные расходы.

Ариана и её мама продали всё, что можно было продать: старый ноутбук отца, скромные золотые серьги мамы, даже электрочайник и микроволновку, выставили на продажу мебель и оставшуюся бытовую технику.

Времени не хватало. Поэтому мама сделала то, от чего Ариана долго отказывалась, — продала квартиру. Конечно, сильно ниже рыночной стоимости, потому что сделку нужно было закрыть как можно быстрее.

В итоге, когда все счета были оплачены, а визы получены, в распоряжении Арианы и её матери оставалась небольшая сумма. Мама говорила, что это на обследования и лечение дочери — роды прошли сложно, требовалось восстановление.

— Ничего, — думала Ариана. — Заработаю. Сашка поправится, и будет легче.

Последние дни прошли в лихорадочных сборах. Ариана провела ночь у кувеза Саши, разговаривая с ним шёпотом, обещая мир, солнце и здоровье. Её мама плакала, упаковывая в две дорожные сумки самое необходимое: детскую аптечку, несколько пачек памперсов самого маленького размера, смесь, которую Саше уже начинали вводить через зонд, тёплые кофты. Остальное не имело значения.

Выписка Саши из российской больницы была отдельной, мучительной эпопеей. Нужно было получить кипу справок, выписки, результаты всех обследований на английском и немецком, организовать медицинский транспорт до аэропорта и сопровождение на борту самолёта.

Каждый шаг требовал денег. Помогали волонтёры из благотворительного фонда, взявшие на себя организацию перелёта. Но даже с их помощью Ариана чувствовала себя нищей попрошайкой, вымаливающей жизнь для своего ребёнка по крупицам.

И вот они в аэропорту. Ариана, бледная, в простой тёплой куртке, держит на руках специальный транспортный инкубатор — маленькую пластиковую капсулу, в которой лежит Саша, подключённый к портативному монитору и кислородному баллону. Он спит, его крошечное личико почти не видно под трубочками и датчиками. Рядом — мама. На её лице — маска стоического спокойствия, но глаза выдают животный страх.

Их провожает волонтёр, молодая девушка, помогавшая с документами.

— Всё будет хорошо, — говорит она, обнимая Ариану на прощание. — Там вам помогут. Вы сильная.
Ариана кивает, не в силах говорить. Она чувствует себя не сильной. Она чувствует себя загнанным зверем, вытолкнутым в открытый космос без скафандра, с одной лишь хрупкой надеждой в руках.

Прохождение контроля, таможни, медосмотра для ребёнка — всё слилось в сплошной кошмар. Взгляды сотрудников, полные любопытства и жалости. Бесконечные бумаги. Нервная проверка медицинского оборудования. Саша начал беспокоиться, его показания на мониторе скакали. Ариана, едва сдерживая панику, гладила его через отверстие в инкубаторе, бормоча успокаивающие слова.

И вот они на трапе. Борт специально оборудованного санитарного рейса, где кроме них и сопровождающей медсестры никого нет. Гул двигателей. Ощущение отрыва от земли. Ариана смотрела в иллюминатор на уменьшающиеся огни Москвы — города, который отнял у неё отца, молодость, веру в людей, но подарил самое главное. И теперь она увозила это главное прочь. Навсегда.

В самолёте мама наконец позволила себе заплакать — тихо, в платок. Ариана же не плакала. Она сидела рядом с инкубатором, не сводя с Саши глаз, и её мысли крутились вокруг одного: Вольский.

Он где-то внизу, в этом городе. Он не знает. И никогда не узнает. Она вырвала у него его плоть и кровь, его наследника, и увозила туда, где его власть бессильна. Это была её маленькая, горькая, незначительная в масштабах его империи месть. Но для неё — акт спасения. Граница между местью и спасением стёрлась. Осталось только движение вперёд.

Перелёт прошёл в нервном полусне. Медсестра периодически проверяла Сашу, кивала:

— Всё в порядке, держится.

Эти слова были единственным якорем в этом путешествии в неизвестность.

Приземление в Мюнхене. Новый виток ада: немецкая таможня, медики, проверки, бесконечные вопросы на ломаном английском и её собственном, вызубренном за несколько месяцев базовом немецком. Но здесь, в чужой стране, была чёткость, порядок. Их встретил представитель клиники, всё организовал. Сашу быстро перевезли в ожидавшую машину скорой помощи с немецкими опознавательными знаками. Для Арианы это был уже другой мир. Мир, где счёт шёл на секунды, но эти секунды подчинялись системе, а не человеческому равнодушию или злой воле.

Их повезли в клинику. Высокое, современное здание из стекла и бетона. Внутри — тишина, стерильный запах, мягкий свет. Русскую больницу, с её вечным полумраком, скрипучими полами и запахом дешёвой еды из столовой, будто стёрли из памяти. Здесь всё было иначе. И страшно, и обнадёживающе.

Сашу сразу забрали на обследование. Ариану с мамой проводили в маленькую, но чистую комнату при госпитале, где им предстояло жить первое время. Комната больше походила на номер в скромной гостинице: две узкие кровати, стол, шкаф, душ. Окно выходило на парковку. Это был их новый дом. На неопределённый срок.

Когда дверь закрылась и они остались одни среди чемоданов, наступила оглушительная тишина. Пустота после адреналина. Мама опустилась на кровать и снова заплакала — теперь от нервной разрядки и полной опустошённости.