Мой босс: Испытание чувств

Глава 32.

Кризис не был решен. Его загнали в угол, на время обезвредив титаническими усилиями и бессонной ночью. Новое расписание висело на всех экранах, согласования с зарубежными партнёрами прошли на удивление гладко — страх перед юридическими последствиями и авторитетом Вольского сделал своё дело. Но в воздухе всё ещё висела тяжёлая, липкая усталость от напряжения и осознание, что это лишь временная передышка.

Было далеко за полночь. В кабинете, освещённом теперь только настольной лампой и голубым свечением заблокированных экранов, царила неестественная тишина после долгого шквала звонков и приказов. Люди, один за другим, выползли на перекур или рухнули в кресла в соседних переговорках, чтобы хоть на час забыться. Ариана не заметила, как осталась одна.

Вернее... Не совсем одна. Марк сидел в своём кресле, откинув голову назад и закрыв глаза, его лицо в полумраке было похоже на резную маску из усталого мрамора.

Она стояла у окна, глядя на редкие огни ночной Москвы, и чувствовала, как адреналин, не дававший ей упасть последние восемнадцать часов, начинает медленно отступать.

А на смену ему поднималось что-то другое. Что-то тяжёлое, горячее и до боли знакомое. Шестилетнее напряжение, которое она носила в себе как панцирь, трещало по швам под гнётом общей усталости и этого вынужденного, опасного сближения.

Ариана повернулась, чтобы сказать, что уходит, что завтра они все обсудят. Но он открыл глаза. И в этом взгляде не было усталости. Была та самая, первобытная интенсивность, которая когда-то притягивала и пугала её одновременно.

— Довольна? — его голос прозвучал низко, хрипло от долгого молчания. — Твоя безупречная система риск-менеджмента не предусмотрела человеческий фактор. Опять.

Это была искра, брошенная в бочку с порохом. Усталость, раздражение, горечь всех этих лет — всё это взорвалось внутри.

— Моя система? — её голос сорвался на крик, и это был первый настоящий крик за всё время её возвращения. — Это твоя империя, Вольский! Твои люди, твои процессы, твой бардак! Я лишь констатировала факты шесть лет назад и констатирую их сейчас! Ты так и не научился никому доверять, кроме своего гениального эго, и в итоге всё рушится из-за мелочи, которую любой нормальный менеджер предусмотрел бы!

Она не помнила, как оказалась перед его столом. Они стояли друг напротив друга, разделённые лишь шириной столешницы, заваленной бумагами. Его лицо исказила ярость, та самая, слепая и беспощадная, что она видела в день их последнего скандала.

— А ты научилась? — прошипел он. — Научилась убегать? Прятаться за чужими фамилиями и чужими странами? Притворяться ледяной королевой, когда внутри всё так же горит?

— Не смей! — она бросила в него папку с документами, которая шлёпнулась о грудь и рассыпалась на полу. — Не смей говорить, что ты знаешь, что у меня внутри! Ты не знал меня тогда и не знаешь сейчас! Ты видел только то, что хотел видеть! Удобную ассистентку, послушную любовницу!

— А ты видела во мне что? Бога? Спасителя? Или просто трамплин для своей карьеры? — он обошёл стол, стремительно сокращая расстояние.

— Я видела человека! — выкрикнула она, и в голосе вдруг прорвалась неподдельная, детская боль, та, что она хранила все эти годы. — Я была дура, я верила, что под этой железной бронёй есть что-то настоящее! А там была только пустота и жажда всё контролировать! Даже мою жизнь! Даже… — Она резко оборвала себя, кусая губу до крови.

— Даже что, Ариана? — он был уже в сантиметрах от неё, его дыхание обжигало лицо. — Договаривай! Что я хотел контролировать?

Но она не могла. Слово "ребёнок"было табу, священной чертой, которую она не пересечёт никогда. Эта невозможность сказать самое главное, этот клубок лжи и правды довёл её до исступления.

Вместо ответа она вцепилась в его рубашку и притянула к себе. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в яростном, жестоком выяснении отношений. Это была битва. Языки, зубы, боль — всё было оружием. Она кусала его губу, он отвечал тем же, его руки сжали её бёдра с такой силой, что останутся синяки. Она откинула его голову, вцепившись пальцами в волосы, и их взгляды скрестились — оба полные ненависти, боли и того самого, запретного, всепоглощающего желания, которое пережило всё.

— Ненавижу тебя, — прошептала она ему в губы, и голос дрожал от слёз, которые не выпускала наружу. — Ненавижу за то, что ты сделал. И за то, что я до сих пор хочу тебя.

— Тогда возненавидь сильнее, — хрипло выдохнул он в ответ, и его руки рванули пиджак, пуговицы отлетели со звоном. — Потому что я не отпущу тебя снова. Никогда.

Он развернул её и прижал к стене, холодное стекло и сталь впились в спину. Его пальцы впились в её кожу, оставляя отметины, которые будут напоминать о этой ярости ещё днями. Её собственные руки рвали ткань его рубашки, обнажая знакомый рельеф мышц, по которому она когда-то скользила губами.

Теперь её прикосновения были грубы, почти жестоки — каждый захват, каждый рывок был вызовом, попыткой причинить ту же боль, что жила в ней годами. Её ноги обвили его бёдра, втягивая его в себя, и в этом движении не было ничего, кроме животной потребности соединиться, стереть дистанцию, слиться в одну точку невыносимого напряжения.

Он поднял её, и они рухнули на широкий стол, сметая на пол оставшиеся папки, клавиатуры, чашки. Звук падающих предметов, звон стекла смешались с их прерывистым дыханием. Не было нежности — только ярость и слепая потребность завладеть, подчинить, раствориться, чтобы хоть на миг заглушить эту невыносимую боль.