Мой босс: Испытание чувств

Глава 33.

Шесть лет назад

После первой, самой страшной операции, когда жизнь Саши висела на волоске, а Ариана провела у его палаты неделю в состоянии, близком к кататонии, наступила фаза относительного затишья. Не здоровья — стабилизации. Его крохотное сердце, исправленное руками виртуозного хирурга, начало биться ровнее.

Он дышал уже не только с помощью аппарата, а периодически и самостоятельно. Его вес, пусть черепашьими темпами, начал потихоньку увеличиваться. Он по-прежнему был похож на хрупкого, полупрозрачного эльфа, опутанного проводами, но в его глазах, когда они были открыты, появился осмысленный, живой блеск.

Это время Ариана назвала "реабилитацией" — в равной степени для сына и для себя. Когда острая опасность миновала и врачи перестали произносить слова "критично" и "минута в минуту", её собственное тело, сжатое в пружину месяцами страха и борьбы, начало медленно, болезненно расправляться.

Она позволила себе спать не сидя на стуле у кувеза, а в своей койке в комнате при госпитале — по четыре-пять часов, просыпаясь в холодном поту от кошмаров, но всё же. Она начала нормально есть — не куски хлеба на бегу, а ту самую больничную еду, которую раньше игнорировала, понимая, что молоку, которое она сцеживала для Саши, нужны питательные вещества.

И главное — она могла проводить время с ним. Не как наблюдатель за битвой, а как мать. Ей разрешали доставать его из кувеза на короткие промежутки, соблюдая строжайшую стерильность, и держать на руках, прижав к груди, под наблюдением мониторов. Это был контакт "кожа к коже", который, как объясняли врачи, жизненно важен для недоношенных детей. Для Арианы же это было божественным таинством.

Она садилась в специальное кресло, медсестра аккуратно укладывала на её обнажённую грудь это тёплое, хрупкое, дышащее существо, завёрнутое в тонкую пелёнку. Саша был так мал, что почти целиком умещался на её ладонях. Она чувствовала, как его лёгкое, учащённое дыхание синхронизируется с её собственным, как его крохотная ручка сжимает её палец с невероятной, инстинктивной силой.

Она шептала ему на ухо бессвязные слова любви на русском и на тех обрывках немецкого, что уже успела выучить. Пела те же колыбельные, что пела через стекло в Москве. Теперь он слышал их не искажёнными, а прямо, её голосом, чувствуя биение её сердца.

В эти минуты мир сжимался до размеров их двоих. Не было прошлого, не было страшного будущего с новой операцией — да, она была необходима, чтобы скорректировать то, что нельзя было сделать сразу, но об этом думать запрещалось. Не было нищеты, страха перед завтрашним днём, тоски по дому.

Были только его запах — смесь детского мыла, молока и чего-то неуловимого, только его; и всепоглощающее, почти болезненное чувство защищённости, которое она, наконец, могла ему дать. Она была его щитом, его вселенной. И он — её смыслом, её воздухом, её единственной причиной продолжать дышать. Иногда, когда он засыпал у неё на груди, его крошечные губы складывались в едва уловимое подобие улыбки, и в этот момент её сердце замирало, а потом билось с такой силой, будто хотело наверстать все месяцы отчаяния, выкачать из неё каждую каплю любви и передать ему, этому хрупкому созданию, через кожу, через дыхание, через самую суть.

Именно в этот период, когда они с Сашей начали выстраивать свои первые, хрупкие ритуалы близости, пришла мама. Елена Александровна продала их старую, заложенную вдоль и поперёк квартиру в подмосковном городе. Деньги от продажи, после выплаты всех долгов и кредитов, оказались скромными, но для Арианы они были подобны манне небесной. Мама прилетела в Мюнхен с одним чемоданом, в котором были её самые необходимые вещи, фотографии отца и икона, которую она не решилась оставить.

Встреча в аэропорту была слезной и безмолвной одновременно. Они обнялись, и мама расплакалась, впервые увидев дочь после всего этого кошмара — исхудавшую, с тёмными кругами под глазами, но с каким-то новым, твёрдым блеском в этих глазах.

— Доченька, родная…

Потом мама увидела Сашу. Через стекло реанимации, так как сразу попасть к нему не разрешили. Она прижала ладони к прозрачной поверхности, и лицо исказилось такой смесью любви, жалости и ужаса, что Ариане пришлось её поддержать.

— Он боец, мама. Он держится.

Елена Александровна поселилась в их тесной комнатке при госпитале, и жизнь обрела новую, спасительную структуру. Пока Ариана была с Сашей на процедурах или на своих обязательных консультациях с врачами и социальными работниками — нужно было оформлять документы на вид на жительство, на медицинскую страховку для беженцев, на всё, — мама занималась бытом. Она ходила в ближайший супермаркет, готовила на крохотной плитке простую, но питательную еду, стирала в общей прачечной их скромную одежду. Она стала тихим, ненавязчивым тылом, который Ариана отчаянно недополучала все эти месяцы.

А ещё мама стала её переводчиком и психологом. Немецкий Елены Александровны был на уровне «спасибо-пожалуйста», но она обладала невероятной, материнской способностью понимать суть и успокаивать. Когда Ариана возвращалась от Саши взвинченной после разговора с врачами о предстоящих рисках второй операции, мама просто обнимала её, гладила по голове и говорила:

— Справимся. Мы уже столько прошли. Справимся и с этим.

И эти простые слова действовали лучше любых успокоительных.

Мама взяла на себя и часть общения с Сашей, когда Ариане нужно было отлучиться. Она сидела у кувеза и читала ему вслух старые русские сказки — ту самую потрёпанную книжку, что привезла с собой. Её мягкий, убаюкивающий голос, знакомые интонации — возможно, они напоминали малышу что-то глубоко запрятанное, генетическое. Он затихал, слушая.

Теперь у Арианы появились редкие, драгоценные минуты для себя. Она могла выйти из больницы, сесть на скамейку в парке рядом и просто сидеть, глядя на небо, чувствуя весеннее солнце на лице. Она могла, наконец, позволить себе заплакать не от страха, а от облегчения, от этой странной, хрупкой надежды, что начала теплиться в груди.

У неё появилась возможность думать не только о завтрашнем выживании, но и о послезавтрашнем дне. О том, как они будут жить, когда Сашу выпишут. Где? На какие деньги? Как она найдёт работу? Но теперь эти вопросы не вызывали паники. Они были сложными, но решаемыми. Потому что она была не одна. Рядом была мама. А в палате, на её руках, засыпал её сын, который стал сильнее.