Мой босс: Испытание чувств

Глава 40. 


Шесть лет назад

Возрождение Арианы измерялось не годами и не месяцами, а граммами, кубическими сантиметрами и тиканьем секундомера на аппарате ИВЛ. Оно начиналось с того, что Саша, её сын, её крохотный боец, набрал первые пятьдесят граммов сверх своего критического веса.

Вторая операция стала для неё новым испытанием. Она знала все риски наизусть, видела их в снимках, в графиках, в глазах хирурга, который говорил с ней на ломаном английском, стараясь быть и честным, и обнадёживающим.

Она подписала бумаги, где каждое второе слово могло означать "летальный исход", и её рука не дрогнула. Материнская ярость выжгла из неё последние остатки паники. Страх был роскошью, на которую у неё не было ни времени, ни душевных сил. Оставалась только целеустремлённость, закалённая в огне отчаяния.

Она проводила у операционной шесть часов, не шевелясь, не отрывая взгляда от двери. Не молилась — она разучилась это делать где-то между палатой отца и стеклом московской реанимации. Она вела внутренний диалог с сыном, мысленно посылая ему свою волю, свою кровь, своё дыхание.

“Держись. Я здесь. Мы пройдём и это.”

Когда хирург вышел и сказал, что всё прошло хорошо, теперь осталось только ждать, Ариана не расплакалась от облегчения. Она кивнула, сухо поблагодарила и пошла в комнату, чтобы сцедить молоко, потому что график был священен, и его организм, выходя из наркоза, должен был получить её антитела.

Бессонные ночи стали её привычным состоянием. Не потому, что не было возможности поспать в своей койке при госпитале, а потому что сон стал предательством. Во сне она не контролировала ситуацию. Во сне приходили кошмары: гулкий звук выключения аппаратуры, белые простыни, холодное стекло кувеза, за которым ничего нет.

Она дремала урывками, сидя на жёстком пластиковом стуле у поста медсестры, откуда был виден коридор, ведущий в реанимацию. Её тело выучило режим Саши: время кормления через зонд, время смены датчиков, время обхода врача. Она встраивалась в эти циклы, как шестерёнка.

Именно в эти бесконечные ночные бдения, в промежутках между проверкой мониторов, она начала учить немецкий. Не для будущего — для выживания. Тонкий учебник, купленный в больничном киоске,и потрёпанный разговорник стали её оружием.

Ариана зубрила слова, обозначающие медицинские процедуры, лекарства, части тела. Она выписывала фразы, которые слышала от медсестёр, и старалась их повторять и использовать.

Каждое выученное слово было кирпичиком в стене между её сыном и непониманием, между ней и беспомощностью. Она учила язык, чтобы не сойти с ума.

Ариана сидела в пустом, слабо освещённом больничном коридоре, подальше от палат, чтобы свет не мешал другим, и шептала правила грамматики, пока её глаза слипались. Горло пересыхало от напряжения, пальцы немели, сжимая карандаш. Усталость была глубокой, она жила в её суставах и под черепом постоянной тяжёлой дрожью. Но остановиться было нельзя.

Остановка — это мысль о том, как мало у них денег. Остановка — это взгляд на лицо матери, которая старела на глазах. Остановка — это память о Марке и леденящий страх, что его тень настигнет их даже здесь. Нет, лучше зубрить артикли и спряжения глаголов. В этом был хоть какой-то порядок. В этом был шаг вперёд.

Именно в один из таких ночных учебных марафонов она и познакомилась с Леной. Вернее, Лена нашла её. Молодая женщина с большими испуганными глазами и руками, которые никак не могли найти себе места, присела на соседний пластиковый стул. Она куталась в больничный халат поверх домашней одежды.

— Извините… вы не спите?, — спросила она по-русски.

Ариана вздрогнула, оторвавшись от учебника:

— Нет. Не сплю.

— Я… я слышала, вы говорите по-русски с медсёстрами. Я сама из Латвии. Не могу уснуть. Там…, — она кивнула в сторону другого крыла, где была реанимация для новорождённых. — Там мои девочки. Близнецы. Родились на двадцать шестой неделе.

В её голосе стояла знакомая Ариане вселенская усталость. Между ними не было необходимости в долгих объяснениях. Один взгляд, одна фраза — и всё было ясно. Они были из одного племени, племени матерей, живущих в аду надежды, привязанных к больничным стенам страхом.

Лена оказалась такой же беглянкой от сна. Её дочки, Лиза и Софи, боролись с последствиями недоношенности. Её муж, немец по происхождению, работал на износ, чтобы покрывать страховку, и бывал в больнице только по вечерам. Лена почти всегда была в больнице одна.

Они начали встречаться в этом ночном коридоре. Молча сидели рядом, разделяя тишину, которая была громче любых слов. Иногда Лена плакала тихо-тихо, а Ариана просто клала ей руку на плечо. Иногда Ариана не могла вспомнить какое-то немецкое слово, и Лена, чей муж был немцем, подсказывала. Они менялись едой, которую им приносили родственники: Лена делилась домашним печеньем, которое пёк её брат, Ариана — простыми бутербродами, которые мастерски делала её мама, пытаясь сэкономить.

Через неделю таких встреч Лена сказала:

— Завтра вечером придёт мой брат. Филипп. Он… он хочет меня поддержать, привезти кое-какие вещи из дома. Вы не против, если он присоединится? Он не будет мешать.

Ариана, для которой любой новый человек был потенциальной угрозой её хрупкому миру, на секунду заколебалась. Но увидела в глазах Лены искреннюю просьбу и обречённый взгляд, который словно говорил: "мне нужна любая опора".

Ариана кивнула:

— Конечно.

На следующий вечер в коридор, вместе с запахом больничного антисептика и ночной тишины, вошёл он. Филипп. Высокий, чуть сутулящийся, как будто стесняющийся своего роста, с тихими, внимательными глазами за очками в тонкой оправе. Он нёс термос и бумажный пакет. Он не пытался шутить или говорить громкие слова утешения. Он просто сел рядом с сестрой, налил ей чаю из термоса, развернул печенье.

— Привет, сестрёнка, — сказал он тихо. — Как девочки?