Мой босс: Испытание чувств

Глава 58.

Она подняла на него заплаканные глаза. В полумраке его лицо казалось уставшим, но чистым от масок. Его боль была о другом — о том, что он представлял себе в своем воображении все эти годы. Он мучился от неизвестности, как и она, но по-своему. Эта мысль была и странно утешительной, и бесконечно печальной.

— Я боялась, — выдохнула она, глядя куда-то в сторону, на складки простыни. — Боялась возвращаться сюда. Боялась снова увидеть тебя. Но больше всего… я боялась признаться самой себе, что ты все еще имеешь надо мной власть. Что спустя шесть лет, новой жизни, другого мужчины… одна твоя улыбка способна разрушить меня.

Он притих, слушая. Его пальцы замерли на ее позвоночнике.

— Я не хочу разрушать тебя, — сказал он с такой убежденностью, что в это захотелось верить. — Я хочу… хочу знать, как ты жила, что ты чувствовала. Как стала той, кем стала. Я хочу знать тебя настоящую. Не ту девушку из прошлого, не фрау Орлову из Мюнхена. Тебя. Расскажи мне всю свою боль.

Это была просьба, а не требование. И в ней таилась такая бездна одиночества, что у Арианы снова запершило в носу. Она провела рукой по его щеке, ощущая легкую щетину.

— А ты уверен, что готов это услышать? — спросила она тихо. — Это не красивая история. В ней много грязи, унижения и отчаяния. И много… очень много вины.

Он поймал ее руку, прижал ладонь к своим губам.

— Я готов. Если ты готова мне рассказать. Я заслужил каждую твою горькую историю. И хочу разделить их с тобой, даже если это больно. Чтобы понять, какой ценой далась тебе эта сила, которой я так восхищаюсь.

Рассказать — значит отдать ему последнее, что у неё осталось: свою униженную, сломленную правду. Но Ариана устала быть мученицей и заложницей собственного прошлого.

Они говорили. Сначала сбивчиво, обрывками. Она рассказывала не о сыне — нет, это было слишком рано, слишком страшно. Она говорила о другом. О бесконечных отказах в работе, о "черном списке", о том, как ходила на собеседования и видела в глазах кадровиков ледяное безразличие.

О том, как работала уборщицей, падая от усталости. Она говорила о продаже отцовского патента, о последнем разговоре с отцом, о его похоронах, на которых она не могла плакать, потому что все слезы уже вышли.

Он слушал, не перебивая. Иногда его рука сжималась на ее талии, иногда он целовал ее волосы, как будто пытаясь стереть ту боль, которую уже нельзя было стереть. Его лицо становилось все суровее, но в глазах не было ни капли осуждения — только нарастающее, ошеломленное понимание и жгучий стыд.

— Я этого не знал, — повторял он хрипло, когда она замолкала, задыхаясь от давних слез. — Я представлял себе тебя… не знаю, злой, расчетливой, наслаждающейся свободой. Я не думал, что было так… тяжело.

— А как ты думал? — спросила она с горькой усмешкой. — Что я укатила на Лазурный берег тратить твои деньги? Ты хотел уничтожить меня, Марк. И ты почти преуспел.

— Я был слепым идиотом, — прошептал он, прижимая ее голову к своей груди. — Ослепленным обидой и гордыней. И мне стыдно. Так стыдно, что, кажется, это чувство съест меня изнутри.

Она позволила ему держать себя, чувствуя, как его сердце бьется в такт ее собственным рыданиям. Эти слезы были другими — не истеричными, не злыми. Они были очищающими. Впервые за долгие годы она делилась своей болью. И самым главным было то, что она рассказывала это ему.

Потом Ариана спросила Марка о его жизни, пустом браке, о том, как он искал ее. Он отвечал скупо, безжалостно к себе. Рассказывал о бешеных поисках, которые ни к чему не привели. О том, как женился на Милане в порыве саморазрушения, пытаясь поставить точку. О выкидыше, который оставил после себя не горе, а еще большее отчуждение. О том, как строил империю, но каждый вечер возвращался в пустой дом, где единственным напоминанием о жизни были призраки.

— Я думал о тебе каждый день, — признался он, и голос его дрогнул. — Сначала с ненавистью. Потом с тоской. Потом с отчаянием. А когда ты вернулась… это было как удар током. Ты была жива. Сильная, прекрасная, недосягаемая. И я понял, что все эти годы я был просто тенью. Игрушкой в руках того, кого сам же и создал.

Когда эмоциональный шторм начал стихать, они стали говорить о мелочах. О смешных моментах из прошлого, о тех глупостях, которые они совершали, когда были просто влюбленной парой.

Ариана вдруг рассмеялась, вспомнив, как Марк пытался приготовить ей ужин и чуть не устроил пожар. Он улыбнулся в ответ, его лицо озарилось теплым светом, которого она не видела много лет.

— Помнишь, как мы сбежали с ужасной корпоративной вечеринки и ели мороженное в парке? — спросила она, вытирая щеку.

— Конечно, — он провел пальцем по ее мокрой от слез щеке. — Ты вся была в дурацких перьях, которые тебе выдали как "декор". Выглядела как растрепанная птица.

— Зато была свободной, — прошептала она. — И счастливой.

Он смотрел на нее, и в его взгляде появилась новая, нежная решимость.

— Я хочу, чтобы ты снова была счастлива. Со мной. Я готов снести горы, чтобы ты снова посмотрела на меня так, как тогда — без страха, без боли. С одним только доверием.

Она молчала, слушая стук его сердца. Этот момент был хрупким, как первый лед. Под ними все еще зияла пропасть невысказанного — главная тайна, их сын. Но сейчас, здесь, в этом тихом укрытии от мира, она позволила себе быть с мужчиной, который открылся ей заново.

Но это было сладким самообманом. Потому что быть с ним по-настоящему она могла, только перешагнув через эту пропасть. А пока она лежала в его объятиях, чувствуя биение его сердца, в её собственном сердце стучал метроном обмана: тик — "он любит тебя", так — "ты лжёшь ему". Но сейчас, в эту ночь, она решила притвориться, что слышит только "тик".