Мой дикий ангелочек

Глава 3

Ровно в шесть утра я стояла на кухне, одетая в свои старые джинсы и футболку, ощущая себя диверсантом на вражеской территории. Вчерашний ужин в темноте казался теперь детской шалостью по сравнению с задачей приготовить завтрак. Холодильник, при свете дня, внушал еще большее благоговение и ужас. Все лежало на своих местах с геометрической точностью.

Я решила сделать яичницу с беконом и тосты. Казалось бы, что может быть проще? Я разогрела сковородку, положила бекон. Он тут же начал коробиться и выстреливать раскаленным жиром. Я отпрыгнула, уронив лопатку. Потом разбила первое яйцо – желток расползся некрасивым пятном.

Второе получилось чуть лучше. Тосты… тосты подгорели с одного рая. Аромат в кухне стоял сомнительный: смесь горелого хлеба, жира и паники.

Ровно в семь я услышала его шаги на лестнице. Илья сошел вниз, одетый в идеальный темно-серый костюм, от которого веяло холодом и дорогим сукном. Он сел на барную стойку, где я уже поставила тарелку. Он не посмотрел на меня. Взял вилку. Отрезал кусок яичницы, поднес ко рту.

Я замерла, наблюдая за его лицом. Ничего. Абсолютно ничего. Только легчайшее, почти невидимое напряжение у крыльев носа. Он прожевал, отпил глоток черного кофе, который я налила ему с дрожащей рукой и, кажется, пролила немного на блюдце. Отрезал еще один кусок. И снова это микродвижение – легкая тень неодобрения, скользнувшая в глубине глаз. Он положил вилку и нож идеально параллельно друг к другу на тарелку, где еда была тронута всего пару раз.

- Спасибо, - произнес он без интонации, встал и вышел из кухни, не допив кофе.

Через минуту я услышала звук захлопнувшейся входной двери и тихий рокот его машины.

Я подошла к его тарелке. Да, ему не понравилось. Это было очевидно. Меня охватила волна стыда и досады. Я не просила меня спасать, не просила этого странного приюта, но раз уж я согласилась, то должна соответствовать. А я не соответствовала. Я не могла даже яичницу нормально сделать.

Оставшись одна в гробовой тишине дом, я сначала безупречно вымыла всю кухню, пытаясь стереть следы своего позора. Потом, движимая смесью любопытства и желания понять, где я оказалась, начала осторожно исследовать первый этаж.

Гостиная с камином и бездушными потолками. Просторный кабинет за стеклянной дверью – туда я не посмела войти. Увиденное через стекло: огромный стол, три монитора, стопки бумаг. Библиотека? Скорее архив. Полки были заставлены не художественной литературой, а кодексами, юридическими фолиантами, сборниками судебной практики. Ни одной книги для души. В конце коридора я обнаружила дверь в домашнюю сауну и небольшой тренажерный зал с минимальным набором холодного металлического оборудования. Все дышало функциональностью и полным отсутствием личного. Это был не дом, а высокотехнологичная казарма для одного человека.

И это осознание придало мне странной решимости. Он предоставил мне кров. Самое малое, что я могу – научиться нормально готовить. Чтобы быть полезной. Чтобы не чувствовать себя полным ничтожеством. И первое, что я сделала – отыскала в интернете в своем телефоне простые рецепты (для чайников).

Выбрала на обед куриный суп и отбивные с гречкой. Казалось, все понятно.

Но на практике все пошло наперекосяк. Я так нервничала, что пересолила бульон, пытаясь его «улучшить». Потом, увлекшись попытками спасти суп, забыла про сковородку с отбивными. Прозвенел таймер, но было уже поздно – со второго этажа доносился едкий запах горелого мяса. Я в панике выключила все конфорки, распахнула окно, но дым и запах уже пропитали кухню.

Ровно в час дня зазвучал ключ в замке. Сердце у меня упало в пятки. Илья вошел, снял пиджак и остановился, явно уловив запах катастрофы. Он прошел на кухню, где я стояла, будто на судилище, рядом с кастрюлей пересоленного супа и почерневшими отбивными.

Он молча посмотрел на «обед», потом медленно поднял глаза на меня. В его взгляде не было злости. Было что-то хуже: холодное разочарование и подтверждение какой-то внутренней теории. Он даже не подошел к столу.

- Не тратьте продукты впустую, - произнес он ровно. – Вечером я буду дома к восьми. Если вы не уверены в своих силах, ограничьтесь бутербродами.

И, развернувшись, он вышел. Через минуту машина снова завелась и уехала.

Я осталась одна посреди идеальной кухни, залитой майским солнцем, которая теперь была свидетельницей моего полного, оглушительного провала.

Смятение накрыло меня с головой. Я не просто была беспомощной вдовой. Я была бесполезной. Я не могла выполнить даже простейших условий нашего холодного договора.

Что он станет со мной делать? Выгонит?

Мысль о возвращении на улицу, теперь уже с осознанием своей полной несостоятельности, была в тысячу раз страшнее, чем две недели назад.

Я медленно опустилась на пол у кухонного острова, спрятала лицо в коленях и позволила тихим, бесшумным слезам наконец прорваться. Они были не только о Диме и о потере дома. Они были о себе. О той Александре, которая потерялась где-то между «тогда» и «сейчас» и, кажется, не могла сделать уже ничего правильно.

Выгонит. Конечно, выгонит. Зачем ему держать в доме человека, который не только не умеет готовить, но и портит дорогие продукты и наполняет жилище запахом гари?

Логика была железной, как и все в его мире.

Но где-то в глубине, под толщей горя и страха, шевельнулось что-то упрямое. Маленькое, но живучее. Оно было связано не с ним, а с той самой «малиной» внутри. С тем обещанием, которое я нашептывала в темноте. Я не могу позволить, чтобы нас выкинули на улицу. Не из-за гордости. Из-за инстинкта.

Я поднялась, умыла лицо ледяной водой, заставив дрожь сменить слезы. И снова уставилась на экран телефона. На этот раз я выбрала самый простой, почти идиотский рецепт: паста с куриным филе и сливочным соусом.

Шаг за шагом. Никакой импровизации. Кухонные весы, таймер, мерный стакан стали моими новыми богами. Я резала курицу с сосредоточенностью хирурга, отмеряла сливки, как лаборант яды. Руки дрожали, но я заставляла их подчиняться. Сковородка не дымилась. Соус не свернулся. Паста не разварилась. Это было не кулинарное искусство. Это была инженерная операция по точным чертежам. И она, на удивление, увенчалась успехом.

К восьми я поставила на стол две тарелки с еще дымящейся пастой. Она выглядела… нормально. Съедобно. Пахла сливками и сыром. Это была маленькая, безвкусная победа, от которой не становилось легче, но хотя бы не было стыдно.

Ровно в восемь в дверь вставили ключ. Я замерла у стола, сердце колотилось где-то в горле. Илья вошел, на вид такой же собранный и непроницаемый, как утром.

Его взгляд скользнул по мне, по столу, но не задержался. Он снял пиджак, повесил, развязал галстук.

- Ужин готов, - тихо сказала я, едва не сбившись.

Он подошел к столу, посмотрел на тарелку. Ни одобрения, ни осуждения. Просто констатация факта.

- Благодарю, но я не голоден, - произнес он тем же ровным, лишенным тепла тоном. – Ваши вещи я привез. Они в вашей комнате.

И, не дожидаясь реакции, развернулся и пошел к лестнице.

Я стояла, ощущая, как эта маленькая, выстраданная победа рассыпается в прах.

Илья уже поднялся на несколько ступеней, но остановился, не оборачиваясь.

- Завтра в холодильнике будет список продуктов на неделю. Следуйте ему. Готовьте только на себя, если я не предупредил об обратном.

И он исчез на втором этаже. Дверь в его комнату тихо закрылась.

Я медленно опустилась на стул перед своей тарелкой. Победа пахла пастой и сливками, но на вкус была пеплом. Он не просто отказался от ужина. Он проигнорировал сам факт попытки. Мои сумки в комнате казались теперь не спасенным имуществом, а чемоданом в номере отеля, из которого вот-вот попросят освободить.

Я стала есть. Ела медленно, механически. Еда была нормальной. Но в горле стоял тот же комок, что и раньше. Он не злился. Он был безразличен. И это было в тысячу раз хуже. Злость можно было понять, переждать. Безразличие было стеной.

Закончив, я вымыла посуду, привела кухню в порядок, погасила свет. Поднялась в комнату. Две мои старые, потертые сумки действительно стояли у кровати. Я не стала их распаковывать. Просто села рядом на пол.

Нужно было стать лучше. Не для его одобрения. Для того, чтобы эти стены, пусть холодные и чужие, оставались над головой еще хотя бы день. А там… там видно будет.