Мой дикий ангелочек

Глава 4

Утро пришло бледным и холодным, несмотря на май за окном. Я проснулась с одной мыслью: сегодня все должно быть по-другому. Может, вчерашний ужин, который он проигнорировал, все же был съедобен. Может, за ночь что-то изменилось. Иррациональная, упрямая надежда разливалась по жилам теплее любого кофе.

Я спустилась на кухню раньше обычного. Нашла на холодильнике обещанный список продуктов, прилепленный стикером. Рядом лежали деньги. Все четко, как и все у него.

Я отложила список, зашла в интернет. На этот раз выбрала рецепт воздушных американских панкейков с кленовым сиропом и идеальной яичницы-глазуньи. Сложно, рискованно, но если получится… это будет не просто съедобно. Это будет хорошо.

Я действовала, как робот, запрограммированный на успех. Взбивала тесто до нужной консистенции, следила за температурой сковороды, ловила момент, чтобы перевернуть блинчик. Яичница получилась с целым, шелковистым желтком. Я выложила все на теплую тарелку, капнула янтарного сиропа, положила рядом дольку апельсина. Получилось красиво. Пахло потрясающе. Это была не просто еда. Это был жест. Молчаливое «посмотри, я могу».

Я поставила тарелку на его место, налила свежесваренного кофе. Села напротив, жду. Сердце стучало не в груди, а где-то в горле. Каждый скрип половицы, каждый отдаленный звук за окном заставлял меня вздрагивать.

Шесть сорок. Семь. Семь десять. Семь двадцать.

Тишина. Гулкая, абсолютная.

Я поднялась, прошла к лестнице, прислушивалась. Ни звука. Медленно поднялась на второй этаж. Дверь в его спальню была приоткрыта. Я робко заглянула внутрь. Кровать была заправлена с армейской четкостью. Никого.

Он уже ушел. Даже не заглянул на кухню. Не увидел эту маленькую победу, на которую я потратила столько нервов и надежды. Моя идеальная яичница остывала внизу, превращаясь в просто еду. А панкейк – в кусок теста.

Что-то во мне тихо и окончательно сломалось. Не горе, не страх. Чувство собственного достоинства.
Я не могу больше так. Не хочу быть призраком, тенью, немым и бесполезным дополнением к мебели, чьи титанические усилия даже не удостаиваются взгляда.

Я спустилась на кухню, взяла листок бумаги и ручку со стола в кабинете.

Пишу:

«Илья Александрович. Благодарю вас за предоставленный кров в трудную минуту. Но я не могу больше оставаться здесь. Жить в таких условиях, в такой атмосфере, для меня невозможно. Желаю вам всего хорошего. Александра.»

Я не писала «простите» или «мне жаль». Просто констатировала факт.

Положила записку на барную стойку, прижав ее солонкой, прямо напротив его холодного стула.
Потом поднялась в комнату, снова надела свой кардиган, взяла обе сумки. Они казались еще тяжелее, чем когда я привезла их сюда.

Вызвала такси через приложение, потратив последние разумные деньги. Через пятнадцать минут я вышла из этого идеального, безжизненного дома, не оглядываясь. Таксист помог загрузить сумки. Я села на заднее сиденье и только сейчас позволила себе выдохнуть, глядя, как исчезает вдалеке стерильный поселок и его графитовые крыши.

Такси высадило у знакомого входа. Я волоком потащила сумки к той самой скамейке, где я сидела совсем недавно, потерянная, но с какой-то смутной надеждой впереди.

Теперь надежды не было. Были две сумки, плоский живот, в котором спала «малина», и ровно 1253 рубля на карте.

Я сидела и смотрела на играющих вдалеке детей. Солнце припекало, но внутри был лед.

Я сбежала. И теперь мне предстояло выбирать не между плохой и хорошей жизнью, а между плохой и невыносимой. Приют? Социальная служба? Бросить все и уехать к родителям? Нет.

Я опустила голову на руки. Слез не было. Была пустота, более страшная, чем отчаяние. Отчаяние – это хоть какая-то эмоция. Это было полное истощение ресурсов. Разума, воли, чувств.

- Что же нам делать, малыш? – прошептала я в ладони. – Куда нам идти?

Парк гудел вокруг жизнью, которая двигалась дальше, не замечая девушку на скамейке с двумя чемоданами, для которой закончилось все – и прошлое, и будущее. Оставалось только бесконечно тянущееся, невыносимо яркое «сейчас».

Я перебирала в голове все возможные и невозможные варианты. Каждый казался тупиком. На приют для беременных – очереди и унижения. Найти хоть какую-то работу с проживанием – у меня нет сил и вида, я похожа на призрак. Позвонить маме… нет. Я не могла слышать ее испуганный, беспомощный голос. Она едва сводила концы с концами с новым мужем.

Я уткнулась лицом в ладони, пытаясь заглушить навязчивый, панический шепот разума. И тогда тень упала на мои колени.

Я подняла голову, щурясь от солнца. Передо мной стоял он. Илья Ветров. В своем безупречном костюме, без единой морщинки, но на сей раз лицо его было не просто холодным. Оно было напряженным. В уголках губ играла непроизвольная судорога раздражения, а взгляд, тяжелый и неумолимый, пригвоздил меня к скамейке.

- Зачем вы ушли? – прозвучало первое, что он сказал. Голос был низким, сдавленным, будто он с трудом сдерживал более резкие слова.

Я оторопела. У меня не было готового ответа. Только клубок обид, страха и усталости.

- Я… оставила записку, - слабо произнесла я.

- Я видел записку. Это не ответ. Почему вы ушли?

В его тоне звучала не забота, а досада на нарушение планов, на созданную неудобную ситуацию.

Что-то во мне вскипело. Отчаяние сменилось редкой, острой вспышкой гнева.

- Потому что жить как призрак, за которого никто не замечает, даже когда он старается изо всех сил, - это хуже, чем сидеть здесь. – Вырвалось у меня громче, чем я планировала. – Вы не едите то, что я готовлю. Вы не разговариваете. Вы смотрите сквозь меня. Это не помощь. Это тюрьма с идеальным ремонтом.

Он выслушал, не перебивая. Раздражение в его глазах поутихло, сменившись все той же аналитической холодностью. Он молча сел на скамейку, на почтительное расстояние, положил локти на колени, сложил пальцы. Смотрел не на меня, а куда-то в сторону детской площадки.

- Вы не умеете готовить, - констатировал он, как факт. – Почему? В вашем возрасте обычно есть базовые навыки.

Вопрос был неожиданным и беспощадно прямым. Я закусила губу.

Рассказывать? Зачем? Но молчать тоже не было сил. Вся ложь и попытки казаться нормальной рассыпались.

- Я не училась готовить. Никогда этого не делала. – Тихо начала я. – Не было нужды. – Я сделала паузу, собираясь с мыслями, глядя на свои потрепанные кроссовки. – Мой отец был крупным бизнесменом. У нас было все: особняк, прислуга, личный повар. Я не то что готовить – чайник толком включить не умела.

Я рассказала ему все. Кратко, без эмоций, как будто читала чужую биографию. О разорении, о выстреле в кабинете, о банках, забравших все. О маме и мне, выброшенных на улицу. О том, как нас, как милостыню, приютил ее старый поклонник, простой школьный учитель физкультуры. О том, как я, встретив Диму в своем захолустном городе (он был там в командировке), ухватилась за этот шанс начать новую жизнь и уехала с ним, в его город, в его маленькую, уютную квартиру. Где тоже не готовила толком, потому что Дима любил это делать сам, а я лишь помогала. Мы смеялись над моими неудачами…

Я замолчала. На скамейке воцарилась тишина, наполненная гулом парка. Илья все так же смотрел вдаль, его профиль был непроницаем.

- Понятно, - наконец произнес он. – Обстоятельства. – Он поднялся, отряхнул несуществующую пыль с брюк. – Я пересмотрю условия нашего соглашения. Вы возвращаетесь. Обучение базовым навыкам – часть компенсации. Выполняете указания, не устраиваете эмоциональных сцен, не покидаете дом без предупреждения. Взамен – гарантия крыши над головой и питания до момента, пока не встанете на ноги. Согласны?

Это был не вопрос. Это был ультиматум, облеченный в форму делового предложения. Холодный, без единой уступки в тоне. Но в нем была четкость. Гарантия. То, чего мне отчаянно не хватало.

Я посмотрела на свои сумки, на асфальт, на небо. Выбора, по сути, не было. Была лишь иллюзия выбора между разными видами падения.

- Да, - кивнула я, не глядя на него. – Разумно.

Он молча взял мои сумки – я даже попытаться не успела запротестовать – и понес их к тротуару, где в нарушении всех правил стоял его черный автомобиль с работающим двигателем.

Он отследил меня. Нашел. Потратил на это свое время. Мысль была одновременно пугающей и… странным образом обнадеживающей.

Обратная дорога прошла в той же леденящей тишине. Он не сказал ни слова. В доме он поставил сумки у лестницы, бросил на консоль ключи.

- Составлю график и список задач. С вечера, - коротко бросил он и, не задерживаясь, уехал.

Я осталась одна. В том же самом холле, с тем же чувством, что вернулась на точку старта, но с новыми, неизвестными правилами игры. Однако теперь внутри горела крошечная, едва тлеющая искра – не надежды, а решимости. Раз он дал шанс, я должна научиться. Быстро.

Я провела день в лихорадочной активности: убрала весь дом сверху донизу, изучила кухонную технику, нашла в интернете простейшее видео-курсы «готовка для чайников». К ужину я, сжав зубы и сверяясь с рецептом после каждого шага, приготовила тушеную курицу с овощами и рис. Просто, без изысков, но, кажется, съедобно.

Я накрыла на стол на двоих. В семь. В восемь. В девять.

Тишина.

Я доела свою порцию в одиночестве, вымыла посуду, погасила свет на кухне. Сидела в гостиной, прислушиваясь к каждому шороху на улице.

Полночь. Час. Два.

Он не вернулся.

Тревога, которую я пыталась задавить активностью, вернулась удесятеренной. Он передумал? Случилось что-то? Или он просто… забыл? Для человека, живущего по графику, это было маловероятно.

Я забралась в свою комнату, но не могла уснуть. Лежала и смотрела в потолок, слушая, как тикают часы внизу, отсчитывая его отсутствие.

Ключ в замке щелкнул только под утро, когда за окном уже светлело. Я услышала его шаги – тяжелые, усталые, но все такие же четкие. Он не поднялся ко мне. Не зашел на кухню. Я услышала, как закрылась дверь в его кабинет-спальню.

Я осталась лежать в постели, сжав кулаки под одеялом. Возвращение обернулось новой, более изощренной пыткой неопределенностью. Он вернул меня, но не вернул себе. И это молчание, эта пустота в ночном доме, были страшнее любых холодных слов.