Мои дорогие привидения

Глава 6. Куда приводит сочинительство

Галлюцинации больше не возвращались, и ближе к вечеру писатель даже сумел отыскать, как ему показалось, вполне стоящую идею для романа. Вообще-то идею эту он попросту позаимствовал, решив изложить свою версию истории Девичьей печали.

Можно было, конечно, попробовать расспросить о легенде других жителей села. Но, во-первых, Фёдору показалось неуместным стучаться к совершенно посторонним людям и приставать к ним с вопросами о какой-то там легенде. Может, они про неё даже слыхом не слыхивали. Во-вторых, Федя полагал, что, как истинный Творец, вполне способен взять лишь саму идею, а прочее – и это даже правильнее – придумать самостоятельно.

Добавив к этому решению отрывочные воспоминания о муторном сне прошлой ночью, Фёдор довольно бодро написал несколько страниц. На месте Луговца он поместил барскую усадьбу, ничтоже сумняшеся назвав её Луговое. В отсутствие Интернета подспорье в виде генераторов имён и фамилий было недоступно, и Феде пришлось некоторое время помучиться, прежде чем владельцами усадьбы стали князья Дубовежские, а главной героиней – Наталья. Младшая дочь владельца усадьбы, героя Отечественной войны, полюбившая, разумеется, французского офицера из стоявшего здесь полка.

Француз, как и положено интервенту, сгинул в окрестных лесах от рук партизанивших мужиков, а девушка с горя, конечно же, покончила с собой, отправившись на никогда не замерзавшее болото. Которое с тех пор прозвали Девичья печаль. Но говорят, что по ночам часто видели в окрестностях две призрачные фигуры. Выходила из склепа утопленница-Наталья, искала своего возлюбленного. И если оказывался на её пути молодой мужчина – всматривалась она в него, а, не увидев любимого – душила чужака тут же. По лесной же дороге скитался призрак французского офицера, и когда случалось ему застать в пути молодую девушку, вглядывался он в её лицо. Но, не находя возлюбленной, вслед за тем останавливал сердце несчастной проезжей. Ещё говорят, что иногда два этих привидения встречаются у кромки леса, однако не могут прикоснуться друг к другу, и тогда, печальные, стоят до самого рассвета у незримой границы, разделяющей их.

История на роман не тянула, но Фёдор на ходу решил сделать сборник новелл, припомнив и опыт Николая Васильевича Гоголя, и «Вечера на Хопре» Михаила Николаевича Загоскина, и даже короткую прозу Пушкина. Федя метил в один ряд с классиками, и никак иначе – так почему бы и да. Он с удовольствием перечитал печальную повесть о молодой княжне Дубовежской, исправил по мелочам опечатки и допущенные в спешке ошибки. Потом выглянул в окно: снаружи уже сгустились сумерки.

– Куры же не кормлены! – спохватился парень и выскочил во двор.

Вечер выдался на удивление прохладным. Федя, ещё не успев закончить подготовительную работу в маленьком сарайчике возле курятника, уже начал мелко дрожать и даже время от времени постукивать зубами. Дело, видимо, было в близком расположении болот и реки – где-то он что-то такое читал о том, что от водоёмов под вечер тянет холодом.

Упрямый петух категорически отказывался заходить внутрь и, растопырив крылья, норовил наскочить на хозяйкиного постояльца. Пришлось отыскать в дровах палку покрепче и загонять наглую птицу чуть не силой. Закончив в курятнике, Фёдор решил, что сегодня вполне может обойтись и без душа – очень уж не хотелось возвращаться после купания, сотрясаясь всем телом.

«Хоть свитер надевай… Вот тебе и лето», – Федя проковылял к крыльцу.

Оглянулся хозяйским взглядом напоследок – да так и замер с раскрытым ртом.

Пока он хлопотал вокруг кур, от леса успели исподволь потянуться мелкие, ещё тонкие, ниточки тумана. Блёклая, едва различимая пелена постепенно затопила сад и огород, скрыла ложбину, отделяющую подворье от чащи, принялась растекаться по улице. Ближайшие соседские дома уже стояли словно в паутине. Паутина эта, поначалу редкая, быстро плотнела и, казалось, набирала силу. Даже тёплый свет электрических лампочек в окошках словно чуть потускнел и поугас.

Однако испугал Фёдора отнюдь не туман. Со стороны сада, по тропке между деревьями и малинником, не спеша шла девушка. Высокая, в старомодном платье, она шагала так плавно, будто не касалась земли, а плыла над ней. Только чуть колыхался подол, да и колыхался ли? Туман уже настолько плотно укрыл землю, что различить ноги незнакомки в нём было трудно.

Сдавленно пискнув, Федя дёрнул ручку, но дверь не открылась. Он потянул сильнее – без толку. Вцепившись обеими руками, парень принялся дёргать ручку, нервно оглядываясь через плечо на приближающееся видение. Ему казалось, что он уже различает и ручейки воды, стекающие с платья девушки, и отсутствующий невидящий взгляд. Возможно, писатель заорал бы, но язык прилип к нёбу, так что Фёдора хватило только на невнятный хрип, походивший на вздохи запыхавшегося от быстрой ходьбы старика.

Что-то мелькнуло справа, оставляя за собой завихрения в тумане, и у нижней ступеньки появился большой чёрный кот. Федя, перестав рвать дверную ручку, уставился на зверя. Жёлтые глаза-фонари внимательно оглядели девушку, теперь бывшую всего метрах в двадцати от дома, потом строго посмотрели на парня. Низкий басовитый голос, странно не вяжущийся с открывающейся кошачьей пастью, поинтересовался:

– Развлекаемся, гражданин?

Фёдор страдальчески хрюкнул и мир, перевернувшись, ушёл у него из-под ног.

* * *

– Сильно стукнулся? – голос был девичий, и в нём даже слышались нотки встревоженной заботы.