Мой египетский пришелец

Глава 7. Варежка

В воскресное утро зимний Омск, тепло заваленный сугробами, шевелился лениво. На столбах висели новогодние гирлянды и украшения, закутанные в пуховики люди шли по делам. Все было сонно-подернуто белым холодным кружевом.

Приют для животных «Варежка» ютился в промзоне, прямо в уродливом двухэтажном корпусе бывшего цеха. Два года назад власти «великодушно» отдали здание под нужды бездомных животных — и на этом их участие закончилось. Больше ни копейки, ни гвоздя, ни помощи, одни отписки. Все тяготы — уход, лечение, бесконечные поиски корма и денег на лекарства — легли на плечи горстки волонтеров. Сердце приюта билось только благодаря их упрямству и любви. Здесь жили десятки собак, и каждая история была историей предательства: покалеченные машинами или людьми, выброшенные за ненадобностью старики, щенки с подвальных помойных куч, отощавшие до скелетов бродяги… Все они были «сложными» — с подорванным доверием, подорванным здоровьем, подорванной надеждой.

Помню, как впервые приехала сюда. Когда вернулась домой, легла лицом в подушку и проплакала до утра. Эти глаза… Полные немого вопроса, боли и такой бездонной тоски, что дышать становилось трудно. Я не смогла бросить их, не смогла стать еще одним человеком, который пришел, умилился и ушел. Наверное, это из детства: я мечтала о зоопарке дома — о кошках, собаках, попугаях, черепахах, даже о крысах! Бездомных подкармливала, тайком приносила домой, а мама ворчала: «Вот вырастешь — заведешь кого захочешь». Выросла. Родители далеко. У меня — пустая однокомнатная и график работы, с каким и прихотливый цветок не завести, не то, что контактную животинку. «Варежка» стала моей отдушиной, моим тихим подвигом, моей попыткой хоть что-то исправить в этом несправедливом мире.

— Это наши коридорные жильцы, — объясняла я, пока мы пробирались по длинному, слабо освещенному коридору. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом псины, дешевого дезсредства, старой пыли и тушенки. Под ногами хрустели остатки рассыпавшегося линолеума, валялись клочья старых ковров, которые мы вылавливали на свалках. У стен жались ободранные кресла — их спинки были основательно погрызены в минуты собачьего отчаяния и скуки. В каждой тени, в каждом углу свернулся калачиком мохнатый комок. — Зимой их забираем из вольеров. У многих после аварий пластины в лапах, металлические. Холод для них — пытка.

Я остановилась у рыжей дворняги с седыми бровями — Ласки. Ей было лет пятнадцать. Она почти не видела и с трудом вставала.

— Привет, красотка, — бережно прошептала я, опускаясь на корточки и осторожно проводя ладонью ее худой спине. Шерсть была колючей, как проволока. Ласка слабо вильнула хвостом, тычась влажным носом в мою руку. Я посмотрела на Покахонтаса. Он стоял чуть поодаль, темные глаза внимательно скользили по стенам, по лежащим собакам, по обшарпанным потолкам. В яркой куртке он выглядел инопланетянином, заброшенным в чужой мир сквозных ветров и безнадеги. — Подойди. Погладь ее. Она не кусается. Только осторожно.

Он послушно присел рядом, неловко, как ребенок, который впервые видит живое существо, протянул крупную ладонь, коснулся головы Ласки. Собака вздохнула глубже и шевельнула влажным новом. А пришелец удивленно замер.

— Молодец, — оценила я.

Реагировал он хорошо, без страха или брезгливости.

Удовлетворенная этой маленькой победой, я повела его дальше, к кухне — сердцу приюта, где царил влажный жар и запах дешевой каши. У огромного чана, в котором булькала мутная похлебка, возился Сергей. Его худая, жилистая фигура в промасленной телогрейке двигалась с привычной, усталой ловкостью.

— Серега, привет! Это Джо, — представила я, перекрывая шум плиты. Сергей оторвался от помешивания ложкой размером с весло, поднял глаза и кивнул. Его лица с мелкими, почти птичьими чертами осталось невозмутимым.

— Невидимый друг? Хай.

Я оглянулась и обнаружила своего пришельца застывшим около Черныша. Молодой метис овчарки приехал к нам недавно. Когда мы вошли, он, поскуливая, метался из угла в угол, скулил, царапал дверь. Теперь же Черныш радостно лизал мужскую руку сквозь решетку.

— Джонни, — окликнула с я громче, с улыбкой, чувствуя, что таю. Как по мне, тот кто любит животных, уже достаточно хорош. Покахонтас вздрогнул, словно очнувшись от сна, медленно поднял голову. С неохотой поднявшись, он как-то рассеянно подошел. Взгляд был расфокусированным.

— Привет, Джо, — Сергей повторно поздоровался. — Снега навалило, почистишь? Лопата у двери. Света, миски.

Свойский худощавый парень не разбрасывался словами. Он работал автослесарем, но тоже приезжал сюда регулярно. Среди волонтеров можно было встретить и небедных бизнесменов, и занятых усталых продавцов с рынков, приезжали даже гламурные блогерши и здоровенные бородатые дядьки неизвестных профессий. Кто угодно. Любовь к животным и желание помочь объединяли множество самых разных личностей. Все они кашеварили, не боясь испачкать руки, убирали экскременты, меняли пеленки, роняли слезы над скулящими от боли искалеченными псинами, привозили еду, которой все равно вечно не хватало.

В одной из клеток меня ждал огромный и свирепый пёс Букет. Больше всего он напоминал собаку Баскервилей, да и репутацию чудовища активно поддерживал. Бывшие хозяева годами держали Букета в холодной будке, практически не кормили, били его, беспомощного на цепи, натравливали на мелких собак. Букет одичал, превратившись в настоящего цербера, перестал верить людям. Отдавать его было некому, поэтому вызволенный пёс жил отсаженным от всех, в одиночестве.

Меня он тоже не подпускал, но я случайно нащупала его слабое место: крупные говяжьи косточки. Конечно, все собаки хотели их, но я приносила лакомство только Букету, потому что именно у него практически не было другой радости в жизни, как и не было шанса найти хозяев. Кому нужен агрессивный, огромный, немолодой, полуслепой пёс? Жизнь была к нему жестока, он больше не верил ни одной душе. Но хорошие мясные косточки любил. За них он соглашался терпеть мое присутствие и мою руку.