Мой грешник

Глава 1. Каин

Коридор пахнет хлоркой, мужским потом и испражнениями. И ещё чем-то приторным — то ли дешёвый освежитель пытается перебить вонь, то ли кто-то пролил компот, и он засох, привлекая мух.

Я иду на шаг позади отца Михаила, смотрю в пол, потому что знаю: если подниму глаза, они начнут.

Они всегда начинают.

— Сестра! Сестра, иди сюда, я покажу тебе рай!

Краем глаза я вижу, как пальцы просовываются между прутьев, хватают воздух в сантиметре от моей рясы.

Я не дёргаюсь. Я уже научилась не дёргаться.

Не смотри. Не останавливайся.

Конечно, я не буду оборачиваться. Кому захочется смотреть, как на тебя мастурбирует какой-то монстр, только с виду напоминающий человека.

Но внутри… Внутри ни у кого из них нет места ни для чего, кроме пороков, злости, похоти, желания убить или умереть.

Я только едва заметно дёргаю плечом — ткань неприятно липнет к спине. В коридоре душно, батареи пекут, как в аду. Под рясой — пот, запах которого вот-вот смешается с общим смрадом коридора, ведущего к камерам тех, кого закон не позволяет убить.

Рукав рясы приподнимается – на запястье с внешней стороны, почти у ладони, едва заметный перевёрнутый крест, который я набила себе в семнадцать и теперь прячу даже от зеркала.

Мама бы заплакала, если бы увидела.

Я поправляю рукав и сжимаю губы.

Отец Михаил идёт уверенно, чуть сутулясь, с Библией, которую держит так, будто это не книга, а щит.

Он тоже не смотрит по сторонам, не боится. Его сан — броня.

А я — просто девушка в рясе монашки.

И они это чувствуют.

— Эй, сестра, у тебя там трусики под рясой или как в монастырях заведено — ню?

Кто-то ржёт, захлёбывается смехом, стучит по решётке.

Я только вздыхаю и разглядываю свои пальцы. Под ногтями — засохшая краска. Синяя. Как та, которой мать рисовала нимбы на иконах. Я не помню, когда успела испачкаться, и это отчего-то бесит меня больше, чем пошлости за спиной.

Ты здесь не для них. Ты здесь, чтобы слушать. Чтобы записывать.

— Сюда, сестра.

Голос отца Михаила выдёргивает меня из моих мыслей. Он останавливается у поворота и ждёт, пока я подойду.

— Нам в сорок седьмую.

Я киваю. Стараюсь дышать ровнее. В груди — словно набита вата, но я не показываю. Я никогда не показываю того, что внутри. Разве что на исповеди.

Мы проходим мимо десятка камер, мимо голосов, мимо пальцев, которые тянутся сквозь прутья. Я уже почти привыкаю к этому ритму — шаг, тишина, крик, шаг.

Но потом раздаётся вой сирены. Низкий, гудящий, от которого пол вибрирует под ногами.

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Впереди — суета. Охрана бежит, перекрикивается, звякают ключи. Кто-то орёт: «Откройте! Скорее, мать вашу!».

Отец Михаил хватает меня за локоть, тянет к стене, прижимает спиной к решётке.

Чьи-то липкие, скользкие пальцы впиваются в край рясы у моего бедра, дёргают вниз. Ткань трещит по шву.

О, нет. Только не сейчас.

Я не глядя бью пяткой по прутьям — лязг, вибрация, крик с той стороны. Мой голос срывается на шёпот, но в нём столько силы, что даже отец Михаил оборачивается:

— Отпусти.

Заключённый смеётся, но отпускает. Поднимает руки в знак капитуляции. Я делаю шаг в сторону, чувствуя, как гулко стучит сердце в горле.

Дверь камеры напротив распахивается. Трое в форме выносят тело.

Мужчина, голый по пояс, в одних тюремных штанах, голова запрокинута, руки болтаются как у тряпичной куклы.

Ни одной татуировки на теле — я отмечаю это механически.

Шаги охранников заглушают всё, но я слышу его дыхание — хриплое, с присвистом, как будто воздух проходит через рваную бумагу.

Его проносят мимо меня. На шее — багровый след. Кровоподтёк, который сползает на ключицы, почти чёрный, и кожа вокруг него — белая, как просфора.

Я не могу отвести взгляд.

Острые скулы. Прямой нос. Тонкие губы со старым шрамом в углу — белым, который не загорает даже летом. Который смотрится, как наглая ухмылка.

Если бы не след на шее и не синяки под глазами, он выглядел бы как лик с фрески, которую моя мать писала в храме, когда мне было восемь. Худой, неестественно бледный, с таким лицом, которое рисуют на старых иконах перед тем, как добавить золотой нимб.

Но нимба нет. Только тёмные круги под глазами.

Веки дрожат. На секунду мужчина приоткрывает глаза, цепляется взглядом за меня, и…

…я вижу в нём ту же бездну, что прячу под рясой.

Охранники проносят его дальше. Суета стихает. Один из охраны остаётся у открытой камеры, чтобы закрыть дверь. Ругается матом — грязно, со вкусом, как будто выплёвывает что-то мерзкое.