Мой грозный зверь (мр)

Глава 3

Инея

Нет, каков наглец! Порознь поживём, пока всё не утрясётся? Чтобы он в раковине окопался похлеще рака-отшельника? Да вовек не бывать! Что мне потом делать-то? Вкусненьким выманивать или палочкой выковыривать? Вот ещё надо! Как там говорилось в одной пословице? Куй железо, пока горячо? Вот и за дело!

Была у моего организма одна особенность: если разом съедала пять мороженных — сразу заболевала. Температура, ангина, мертвецкая бледность — по всем показателям.

И вот, на следующее утро наевшись вкусненького, уже к обеду я слегла. Потела так, что хоть выжимай, вся горела похлеще раскалённой печи. Игнат, который как раз вышел из своей комнаты с сумкой наперевес, намереваясь, как обещал, отбыть в ближайший отель, словил меня, ослабевшую, когда за водичкой на кухню спустилась.

— Да ты горишь! — воскликнул, и сумка полетела в дальний угол прихожей.

Оказавшись у него на руках, я плотненько прижалась к родному телу, вслушиваясь в успокаивающие удары мощного сердца. Облизала сухие губы и, поддавшись искушению, языком опробовала солоноватую кожу манящей шеи. У него дёрнулся кадык. Улыбнулась. Ещё разок, но теперь в довесок поцеловала в подарок за объятия.

— Вкусненько, — причмокнула.

И вскрикнула, когда буквально полетела на кровать. Для страстных утех? Ничуть! Муженёк запеленал в кокон одеяла, как гусеницу, а сам быстренько убежал за аптечкой. Вернувшись, из коробочки первой помощи вытащил градусник и, как маленькой, сунул в рот.

Пожила бы я столько, сколько он на американском континенте, да ещё с самого детства, тоже бы заразилась привычками иной нации. Впрочем, хорошо знала — оральный способ измерения температуры точнее аксиллярного. И быстрее. Всего пара минут, и обеспокоенный моим состоянием муженёк внимательно изучал показатели. Поджал губы, глянул хмуро, шумно выдохнул, словно небесная кара настигла.

— Тридцать девять и пять… Уму непостижимо! И это когда я…

Недоговорив, качнул головой, и стал исследовать аптечку на наличие жаропонижающего. Нашёл всего один пакетик, что подразумевало его поход в город за дополнительными.

Выпила разведённое в воде лекарство с привкусом лимона и мёда, отставила пустой стакан на тумбочку и вцепилась в Игната, когда он попытался уйти. Сказал, за лекарством. Проворчала, что не верю. Попытался убедить: «Обернусь за полчаса». Несогласная замотала головой, даже слезу пустила, жалостливо простонав, что боюсь оставаться одна.

— Мне так жарко, так плохо… о-ох…

Впрочем, хреновастенько мне и правда было, этого не отнять. Образ Игната противно расплывался. Пыталась сфокусировать взгляд, только хуже сделала — жутко разболелась голова, а сердце дало противный предупреждающий сбой, посоветовав смирненько лежать в постельке и не заниматься лишними телодвижениями.

— Сколько с тобой проблем, — проворчал Игнат, и присел рядом. Долго и пристально на меня смотрел, а потом стал по руке успокаивающе поглаживать.

Накатила сонливость. Приятная в атмосфере исходившей от него надёжности.

Веки отяжелели…

И вот я уже стояла по колено в снегу посреди хвойного леса. Задрав голову, вглядывалась в острые верхушки деревьев, чуть покачивающиеся под порывами ветра. Лёгкому шуму хвои вторил далёкий волчий вой, в котором ощущались печаль и сожаление.

Присев на корточки и обхватив колени руками, я старалась согреться. Замерзала в этом отсечённом от мира месте — небольшой изолированной поляне, которая много значила. В детстве именно здесь мы отдыхали с отцом и порой тот обучал меня всяким охотничьим премудростям: как правильно силки ставить, каким образом выслеживать зверя и распознавать следы лесных обитателей.

Когда мне исполнилось тринадцать — он ушёл на охоту и больше не вернулся. Поисковые отряды не нашли ни его самого, ни каких-нибудь человеческих следов. Только волчьи… целой стаи… И заведомо предсказуемо посчитали: «Растерзан зверьём!». И это когда ни крови, ни останков никаких не обнаружили.

Поёжилась от воспоминаний, и вдруг услышала игру на цимбалы.

Выпрямилась и обернулась на звук.

В отдалении, под освещением софита, за трапециевидным музыкальным инструментом сидела восьмилетняя я. В руках держала своеобразные молоточки, снизу обтянутые кожей, и ими слегка ударяла по струнам.

Красивая завораживающая мелодия, слегка похожая на смешенное звучание высоких нот фортепиано и гитары, в мыслях откатила ко дню, когда вернувшийся из долгой поездки отец подарил мне подарок. Очень странный, с виду простой инструмент, в каждой стране носил своё название, порой отличался внешним видом и диапазоном звучания.

— Папа, я не осилю, — стонала первые месяцы, не понимая, как подступиться к оригинальной диковинке. Стучала «молоточками» по струнам, выбивая высокие звуки, но не удавалось их собрать в сколько-нибудь красивое звучание, как на видео, которое мне подарили в комплекте.

— Всё у тебя получиться, — улыбался отец, и вставал за плечами. Чуть наклонялся, показывал последовательность струн и корректировал силу удара, чтобы получалась нужная высота звука. — Немного практики и ты станешь настоящим сокровищем.

— Тоже скажешь, — фыркала я, поводя плечами. — Сокровище? Из-за умения играть вот на этом? — указывала на цимбалы с откровенным недоверием. — Лучше пойдём чучело во дворе побьём! — подпрыгивала на месте, готовая хоть сейчас бежать и лупить соломенного дяденьку.

Но отцовские ладони возвращали на место, а в голосе проступала строгость.

— Выучишь мелодию, а потом лупи чучело, сколько захочешь.

— Ну, па-а-ап, — тянула я разочарованным и немного плаксивым голосом, стараясь его разжалобить. Только если дело касалось игры на струнно-ударном инструменте, на орехового цвета цимбалы, все мои попытки увильнуть всегда заканчивались ничем.

И меня впервые посетила мысль, что неспроста отец настаивал. Заставлял выучивать мелодию — ту самую, которая сейчас манила к себе с противоположной стороны поляны.