Мой король, моя королева

Лицо возлюбленного

Когда отец ринулся в погреб, оставив гостей у барной стойки ждать напитки, Хильдэ выдохнула ненадолго. В пространстве, где она находилась вне грозного взгляда родителя, было гораздо легче и спокойнее. Она расслабила плечи и позволила себе вплести в очередную мелодию несколько ловких украшений и улыбнулась, слушая, как переливается звук струн. Моргнув, она увидела незнакомца прямо перед собой. Он сдержанно поклонился ей и протянул небольшой, но увесистый мешочек монет.

Она взглянула на него с недоумением, не прекращая играть. Пальцы помнили аккорды и струны — это было привычно, как дыхание.

— Господин, вы заказали не так много…

— Нет, девушка. Это для тебя.

Хильдэ прервалась на мгновение, тут же заставив себя продолжить игру, глядя в пол.

— Я должна буду передать их отцу.

— Ах, — не поднимая взгляда, Хильдэ слышала усмешку. — Не удивлюсь, если он прикует тебя к полу, лишь бы ты не упорхнула на волю и продолжала развлекать его гостей.

Хиль закусила губу. Каждый выход из харчевни хотя бы на час давался ей потом, кровью и слезами, и каждый раз она боялась, что ей запретят выходить за дверь вовсе.

— Сделаем так, — он снова поклонился и снизил голос до едва слышного шепота, что будто порхал над тихой мелодией лютни. Хиль вся обратилась в слух.

Я оставлю это под тем деревом, в горшке, чуть подрыв землю. Поливать его ведь тоже твоя обязанность? И, когда — если — ты захочешь выпорхнуть отсюда — у тебя будет такая возможность. Этого хватит, чтобы добраться до самой столицы. Представь, как было бы здорово спеть самому королю?

Он мог ее обмануть. Мог зря распалять ее надежды. Мог стараться показаться ей милым, подкупить ее доверие, — она знала, что незнакомцам нельзя доверять. Но он так хорошо подобрал слова. Как будто подсмотрел за ее жалкой жизнью и увидел ее сокровенную мечту.

Хильдэ сглотнула, едва сдерживая слезы.

— Почему, господин?

— Однажды я заметил, что вольные птицы поют еще красивее. Больше людей должно услышать тебя. И, если сей скромный дар позволит тебе решиться начать свою жизнь — это будет моя величайшая награда.

Хлопнула дверь погреба. Хиль глянула на нее с испугом, будто воровка, но отец даже не взглянул на нее, поторапливаясь налить гостям прошенной добавки.

Незнакомец вернулся к столику в углу, едва заметно подкладывая кошель в рыхловатую землю горшка с невысоким, но крепким деревцем. Хильдэ прошептала ему «спасибо».

***

Она мечтала петь для короля со дня его коронации.

Сама Хиль была малышкой, когда молодой наследник вступил на престол. Все королевство сияло и пестрело звуками радостной толпы, музыкой и свистом, хлопками и радостными криками. Она мало знала о короле-отце, но в последние годы правления случилось, по разговорам, много бед. Это были не войны, но голод и болезни. Жизнь будто замерла на многие десятилетия, и недовольство народа крепчало, когда король-отец перестал показываться на людях совершенно. Под конец правления он начал опасаться всего на свете, и вскоре был прикован к постели, хотя был еще в расцвете своих лет.

Его сын, ныне Энольф Третий, высокий юноша с таким светлым. Хиль сидела на плечах отца и не сводила глаз с нового правителя. Это было печальное, прекрасное лицо ангела. Она запомнила его на всю жизнь.

Король — наместник Бога на земле. Его правление значило для народа очень многое. Череда несчастий, казалось, миновала для всего королевства — шли годы, но молва о нем становилась лишь восторженней.

Хиль так часто думала о нем, что, когда пела в церкви, представляла Бога с его лицом и печальными глазами.

Вырастая, ее голос креп, как и пальцы, а песни и баллады копились в памяти. Исполняя их для Бога, где бы ни находилась, Хильдегард больше всего на свете мечтала, чтобы ее король услышал их тоже. И улыбнулся.

***

Все произошло слишком быстро.

Удар. Удар. Хиль упала на пол, в голове зашумело от ушиба. Кто-то из гостей сказал отцу, что странник предлагал ей мешок денег — вероятно, он намеренно приукрасил ситуацию, предвкушая отменное представление, что последует вскоре. Ведь история, по сути, была правдивой — Хиль его не взяла.

Отец бил ее по спине, ногам, куда мог попасть, пока она, сцепив зубы, свернулась в плотный калачик, загораживая лицо и грудь руками. Ни ей, ни матери он не ломал и не выкручивал руки — иначе они не смогли бы продолжать работать. Дочери он еще не целился в лицо. У нее были догадки, почему, но ей было слишком страшно об этом думать.

Удар. Еще удар. Между побоями могли проходить месяцы, но чаще они случались по-недельно. Никому не приходило в голову вступиться за нее, чтобы это прекратилось. Все было точно так же и раньше — когда он избивал маму. Теперь она ушла к Богу, но даже будь она жива — она не посмела бы вступиться за дочь. Слишком сильно она его боялась.

Очередным ударом ее прибило к стене — с ближайшей полки упало несколько кружек. Шум из погреба точно доносился до зала, но никому не приходило в голову спуститься и проверить — не говоря о том, чтобы начать препираться.

В этот раз он запретил ей покидать дом совершенно — он проклял ее походы в церковь, где застревают лишь бедные лентяи, и назвал ее идиоткой, не взявшей то, что протянули ей на блюдечке. Потом раскаялся, упав на колени — «мне нужны деньги, чтобы закупать еду и вино, чтобы прокормить тебя». Не прекращая сжиматься в клубок даже в момент затишья, она мысленно продолжила — «чтобы отдать все долги, чтобы снова подкупить стражу».