Мой ласковый убийца

Глава 1. Росен

Автобус остановился у обочины, подняв облако пыли. Водитель, пожилой мужчина с красными прожилками на носу, заглушил двигатель и повернулся ко мне, облокотившись на спинку сиденья.

– Приехали, барышня. Дальше я не еду, – сказал он, и в его голосе мне послышалась странная смесь усталости и облегчения, как будто он был рад, что не ему предстоит оставаться в этом месте.

Я кивнула и подняла сумку с соседнего сиденья. Холщовая, старая, с потёртой ручкой, она принадлежала ещё моей матери. Внутри лежали документы, смена белья, зубная щётка и потрёпанный томик Юнга, который я таскала с собой со второго курса, но так и не дочитала до конца. Зачем я вообще взяла его сюда, понятия не имею. Наверное, просто чтобы чувствовать себя здесь увереннее, будто книга могла защитить меня от того, что ждало впереди.

Я вышла из автобуса, и холодный ветер сразу ударил в лицо. Северный ветер, пахнущий затхлой хвоей и чем-то ещё, что я сразу не распознала, а потом поняла: это гарь. Где-то далеко жгли уголь или, может быть, мусор. Запах был едва уловимым, но навязчивым.

Автобус развернулся и уехал, оставив меня одну на пустой дороге. Я посмотрела ему вслед, и на секунду мне захотелось закричать, чтобы он остановился, чтобы вернулся, чтобы увёз меня обратно в город, в мою крошечную квартиру с вечно капающим краном на кухне. Но я не закричала. Просто поправила лямку сумки на плече, засунула руки в карманы свободных джинсов, чтобы согреть холодные пальцы, и пошла вперёд, туда, где за деревьями уже виднелись очертания серых стен.

"Вальдхайм".

Даже название звучало как приговор.

Я узнала о нём полгода назад, когда Эвену зачитали решение суда. Мой младший брат. Тогда ему только исполнился двадцать один год, он учился на инженерном и коллекционировал виниловые пластинки. Тихий парень, который боялся пауков и никогда в жизни не поднимал руку на человека. Его обвинили в нападении на охранника в тюрьме общего режима, куда он попал по ложному обвинению в краже. Ложному, я была уверена в этом на все сто процентов. Эвен не мог украсть даже чужую ручку, не то что партию электроники со склада, где он подрабатывал по выходным. Но адвокат оказался бесполезным, свидетели путались в своих показаниях и эта судья смотрела на Эвена так, будто он уже был виновен ещё до того, как вошёл в зал.

Когда его перевели в "Вальдхайм", я решила, что это конец. Место, откуда не возвращаются, так писали об этом в газетах и шептались в коридорах. Тюрьма особого режима для особо опасных преступников, построенная ещё в шестидесятых годах прошлого века и с тех пор не видевшая капитального ремонта. Говорили, что стены там пропитаны сыростью и отчаянием настолько, что даже охранники не выдерживают больше пяти лет, увольняются или уходят на больничный с нервным истощением.

И вот теперь я шла к этим стенам по собственной воле.

Точнее, мне нравилось так думать. Что это мой выбор, мой план, моя операция. Я убедила себя, что смогу. Я же психолог, в конце концов. Пусть молодой, пусть с опытом работы всего два года в государственной клинике, где основными пациентами были пенсионеры с депрессией и тревожные домохозяйки, но всё же. У меня был диплом с отличием, у меня была методичка по криминальной психологии, у меня была цель. Я пробьюсь. Я должна была.

Я повторяла это себе каждое утро перед зеркалом последние две недели, пока ждала подтверждения о приёме на работу. Смотрела на своё отражение, в свои собственные чёрные глаза, которые мать когда-то называла "бездонными". Подставные документы, фальшивая фамилия матери, легенда о том, что я хочу поработать с особым контингентом для диссертации. Комендант Бергер, судя по его сухому ответному письму, не особо интересовался моими мотивами. Ему просто нужен был психолог в штат, потому что предыдущий уволился три месяца назад, и с тех пор заключённые не проходили обязательные сессии. Кажется, Бергеру было плевать, кто займёт это место, лишь бы бумажная работа сдвинулась с мёртвой точки.

Дорога сузилась и превратилась в тропу, усыпанную сосновыми иголками. Слева от меня тянулся серый забор с колючей проволокой поверху, справа темнел лес, густой и неприветливый, как старая декорация к фильму ужасов. Где-то в кронах перекликались вороны, их голоса звучали хрипло и насмешливо, будто они обсуждали меня и находили мою затею глупой. Возможно, так оно и было.

Я думала об Эвене. О том, как он выглядел в последний раз, когда нам разрешили короткое свидание. Синяк на скуле, который он отказался объяснять, затравленный взгляд, побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край стола. "Всё нормально, Росен, не лезь сюда, пожалуйста, просто не лезь", повторял он, а я кивала и уже тогда знала, что всё равно полезу.

Я всегда лезла. С самого нашего детства. Когда его травили в школе за то, что он был тихим и странным, я в свою очередь шла разбираться с обидчиками. Когда мать слегла с болезнью и Эвен замкнулся в себе, я вытаскивала его из комнаты, заставляла есть и разговаривать. Когда его арестовали, я продала мамины украшения, чтобы нанять адвоката. Не помогло. Теперь я продала собственную карьеру и личность, чтобы стать тенью в системе, которая сожрала моего брата.

И вот я здесь.

Передо мной выросли ворота "Вальдхайма". Они были выше, чем я себе представляла, метров пять, не меньше, из тёмного металла, покрытого ржавчиной по краям. Над воротами висела камера наблюдения, её красный глазок мигал с интервалом в три секунды, и я вдруг почувствовала себя муравьём под лупой. Маленькой, незначительной, заранее обречённой.

Я нажала кнопку вызова на переговорном устройстве. Динамик зашипел, следом я услышала мужской голос, равнодушный и слегка искажённый помехами: "Назовитесь".

– Росен Нильссон, – сказала я, и моя новая фамилия царапнула горло. – Новый психолог. Меня ждут.

Пауза. Следом шипение. Затем динамик ожил снова: "Документы приготовьте. Сейчас откроем".

Я достала паспорт на имя Росен Нильссон, разгладила страницу с фотографией, где я выглядела старше и увереннее, чем в жизни. Ворота дрогнули и начали медленно разъезжаться в стороны с низким, скрежещущим звуком, от которого заныли зубы.