Мой личный демон: эксперимент «семья»

Глава 1

— Андрей… — Старицкий еще никогда не видел Тату такой неуверенной. — Кажется, я беременна, — нервно смеется она и поджимает губы.

— Ох ты ж ебаный в рот, — охает голос в черепной коробке Старицкого, а мужчина выходит из транса только когда Тата подходит ближе и щелкает пальцами перед его лицом.

— Что?..

Это действительно кажется абсурдом — разве человек может забеременеть от одержимого демоном? Такое не должно быть возможно, природа не допустила бы такой дикости. Поэтому остается только один вариант. Старицкому это не нравится.

— Я… — начинает Тата, но Андрей ее жестко перебивает, почти кричит.

— От кого?!

Она замирает на месте, смаргивает подступившие от шока слезы. Что он спросил? От кого? Серьезно?

Тата места себе с самого утра не находила, потратив приличную сумму на двадцать три теста, но все оказались положительными. Она сама понимала, что это невозможно, но это было. И она извела все нервные клетки на обдумывание вариантов, так что он не имеет права, спрашивать то, что спросил.

— Катись к чертям собачьим с такими вопросами! — взрывается Тата, — тебе демон последние мозги выжрал? Ублюдок долбаный! — она кидает в Старицкого кружкой, которая с грохотом разбивается о дверь, когда мужчина уворачивается от предмета. — Мне нет и двадцати, а мне уже придется растить гребаного ребенка! Я не вернусь домой, мне нужно разобраться со своей жизнью, я сплю с мужчиной, одержимым темным духом, и ты думаешь, мне хватило бы времени на любовника? Да как ты можешь?!

— Мужик, ты действительно дубу дал, что значит, от кого? — хрипит голос в голове Старицкого, все еще не в силах прийти в себя между шокирующей новостью и криками Таты.

Он не знал, что от носителя с демоном может появиться ребенок...

Андрей мотает головой, в два шага сокращает расстояние между девчонкой, безапелляционно прижимая ее к себе.

— Прости, прости меня. — Она протестующе бьется в его объятиях, выжимая из себя ругательства вперемешку со слезами, но Старицкий не отпускает, поэтому вскоре она оседает в его руках и только обиженно всхлипывает. — Он правда мой? — улыбается Андрей, пальцами хватая ее за подбородок и обращая внимание девчонки на себя. — У нас будет ребенок?

В груди от этих слов что-то странно щемит и Тата всхлипывает, улыбаясь сквозь слезы.

— Похоже на то, — пожимает плечами она, — мне страшно. У меня не было матери, я не знаю, как это, — пять начинает плакать она, но Старицкий успокаивающе что-то шепчет на ухо.

— Ты будешь прекрасной матерью, — хмыкает он и сам удивляется своим мыслям.

Даже несмотря на весь сюр ситуации, ни разу не промелькнуло идеи избавиться от ребенка.

— Но я — никто, — еще раз всхлипывает Тата.

Старицкий берет ее на руки и усаживается на диван, гладя девчонку по голове.

— Она нас оскорбила, — шипит демон в сознании, — стали бы мы жить с «никем».

— Ты совершенно не права, — соглашается с Малумом Андрей. — Потому что я в тебе вижу многое.

Тата поднимает на мужчину заплаканный жалобный взгляд, утыкается ему носом в футболку.

— И что ты видишь?

— Весь мир?..

Что-то внутри трескается от отчаянных ноток в ее голосе. Старицкий думает, что это похоже на новый смысл жизни — быть рядом с ней и ребенком. Демон «хмурится», но мысли Андрей подтверждает. Дети — это, конечно, ад. Но они могут быть в этом первыми — создателями собственной могущественной династии. Но об этом потом — сейчас у них на коленях лежит заплаканная и не в чем неуверенная малышка Тата.

— Если бы Шекспир писал о тебе, ты была бы Джульеттой, — улыбается Андрей, смотря на Тату, — с добрым взглядом и мягкими руками. Весь мир любил бы тебя. Майя Энджелоу могла бы сделать тебя сильнее. Она бы подарила тебе свободу, верила в свои силы, которые горят в тебе ярким пламенем, и ты была бы птицей, которая поет так сладко, что после каждой песни не жалко умереть. Если бы Шолохов писал о тебе, он сделал бы тебя стойкой, красивой в переливах слов, верил бы в твое светлое будущее. Волошин описал бы тебя полной жемчужных красок, как стебель лесного ландыша. Ты была бы жидким блеском икон в дрожащих струях дыма и звуками угаснувшей метели.

Тата смотрит на мужчину ярким трепетом и понимает, что со всем справится.

— Если бы Натали Диаз писала о тебе, она бы сделала тебя безудержной и трепетной. Она бы создала тебя с кукольными глазами и румяными щеками. У тебя был бы кружевной зонтик и аристократическая холодность во взгляде. Ты была бы её дневником с метафорами и шкатулкой с гиперболами. А между страниц лежали бы засушенные ландыши. Роберт Фрост заставил бы тебя пылать. Ты была бы огнём, выплавляющим золото, и льдом который состоит из одиночества. Прекрасным смешением скал, соленой воды и костей, а также всего того, из чего сделаны горные хребты. Но ты прячешься в собственной неуверенности и неверии. Погребаешь себя в жидком солнце и топишься в сером отражении луны. Ты слишком просто самоощущаешь себя, пока все поэты и писатели, которых я когда-то читал или знал, создали бы из тебя произведение искусства. Мы справимся, малышка Тата. Мы будем рядом и никуда не денемся.

Тата рвано выдыхает, кивает на слова мужчины.

— Ты точно в этом уверен? Я все-таки глупая малолетка, зачем я тебе? — совсем неуверенная в своих словах, произносит она.

Тата видит, что Андрей тот, кто берет свое и не спрашивает разрешения — не оправдывается, не жалеет, просто делает то, что хочет. И она теперь — его.

— Когда долго живешь один, не в смысле в квартире, а вообще по жизни, — щурится Андрей. — Учишься разбираться в людях, — он откидывает с лица девчонки прядь волос и заглядывает ей в глаза. — Потому что одиночество не убивает. Оно превращает тебя в гурмана, — Старицкий облизывается, проводит пальцем по нижней губе Таты, вырывая из ее груди судорожный вздох. — И ты похожа на особый десерт, — тянет он медленно, выдыхая в лицо Тат слова. — Как долька лимона после стопки текилы. Горько и крышесносно одновременно, — мужчина проводит костяшками пальцев по щеке девчонки и смотрит особенно. Так, как умеет только Андрей Старицкий.