Мой любимый лучший друг

10

На следующий день Леша собирал нашу параллель 11 классов в концертном зале. В обычных школах их без пафоса называют актовым, но наш лицей для такой формулировки слишком. Для своих любимых чад родители не жалеют денег: на базе школы даже есть несколько музыкальных групп и полное обмундирование музыкальными инструментами для них. Так что тусоваться в школе днями напролет у многих ребят есть реальный повод.

Тема сборища – ежегодный семейный вечер. Когда только Леша с семьей переехали к нам 3 года назад и подключился к активной внеучебной деятельности, он с особенным рвением взялся за организацию именно этого события. Натертая до лоска чета Варнавских шествовала на свой первый праздник семьи в новом городе гордо, светилась успехом и материальным благосостоянием. После этого подружиться с Лешей хотели все. За один вечер он стал самым популярным и желанным парнем лицея. И моей выгодной партией.

- Все знают, что дата вечера у нас обычно плавающая, в этом году решили сделать вечер 10 октября, пятница.

Говоря это, Леша смотрел только на Мишу. Понятно, прошерстил всю его биографию, теперь хочет ударить по больному.

- Леша, эта дата нам не подходит, - я прожигала парня взглядом. – Давай обсудим другую.

- Почему?

- Есть причины, - я нервно закатала рукава на своей рубашке, не хочу выдавать Мишин секрет.

- Можно подробнее? – Леша с вызовом посмотрел на меня.

- И мне интересно послушать, - подал голос Миша.

Вот засранец! Я же его защищаю!

- Это неважно, я против.

- Круто, - Леша захлопнул свой ноутбук. – Я уже все решил на правах президента класса и главного организатора. Директор дату согласовал. Если есть реальные причины для переноса, озвучь их для всех, Катя.

- Ладно, все равно не собиралась участвовать в этом цирке, - гордо вскинув голову, я прошествовала к выходу из зала, не забыв хлопнуть дверью.

Миша догнал меня уже в раздевалке.

- Катя, подожди, - он ухватил меня за локоть. – Что это сейчас было?

- А ты не понимаешь? Я знаю, что значит для тебя этот день.

- Я бы просто не пришел, да и отец не любитель подобных мероприятий. А вот ты, по глупости, подставила себя под удар. И всю семью тоже.

- Моя семья умерла вместе с отцом, - зло прошептала я, едва сдерживая слезы. – И я не иду только поэтому, не принимай на свой счет.

- Катя…, - Миша провел пятерней по волосам.

- Не нужно ничего говорить. Пока.

- Ещё английский по расписанию, ты не можешь уйти!

- Ты мне запретишь? На каком основании? Тебя не интересует моя жизнь и мои истерики, – я вернула другу его же слова нервным криком и рваными всхлипами.

Миша прижал меня к себе.

- Если бы я только мог, то с радостью отмотал бы жизнь на несколько лет назад.

- И не бросил бы меня тогда, да? Когда я нуждалась в тебе больше всего?

- Прости, - он отступил на шаг. – Когда-нибудь я объясню тебе все.

Миша уже удалялся от меня, заложив руки за голову. В отчаянии я зажмурила глаза, снова вспоминая тот день – точку отсчета моей новой жизни. Я вернулась из школы немного раньше: голова разболелась, и я без сомнений пропустила последний урок. Возле дома стояла машина скорой помощи, у папы случился приступ. Уже спустя несколько часов врач подписал папе смертельный приговор: опухоль головного мозга, неоперабельная. И папа сгорел за три месяца. Я спала в его объятиях, несмотря на уговоры мамы и врачей, мы болтали обо всем на свете, делились тайнами, мечтами, строили планы на мое будущее. А однажды папа не проснулся, я продолжала крепко обнимать его, заливая больничную пижаму слезами. Я не хотела его отпускать, не могла поверить в жестокую реальность. Когда врач отрывал меня от отца, ласково шепча ободряющие слова, мне показалось, что отец пошевелил рукой. В тот момент было невозможно донести до моего воспаленного сознания, что это все – игра моего воображения. Я вырывалась, кричала как сумасшедшая, а потом уснула. Мне вкололи успокоительное, к похоронам каким-то чудом привели в себя. Ровно как и маму, меня спасли транквилизаторы. Мы пообещали друг другу, что будем пытаться жить ради нашего папочки, но уже через месяц мама сообщила о свадьбе с Александром Петровичем. Ей потребовалось жалких 30 дней, чтобы окончательно прийти в себя. Мой бунт проявился в полном отказе от еды, учитывая мое эмоциональное состояние, начались голодные обмороки. Спустя две недели я угодила в больницу, где мне и пригрозили психушкой в случае продолжения голодовки. Я ударилась в учебу, с остервенением, со всепоглощающим желанием. И вычеркнула маму из своей жизни. И сегодня воспоминания об этом времени накрыли меня с головой. Я закрыла рот ладошкой, чтобы не выпустить наружу истошный отчаянный крик. «Папочка, я больше не могу без тебя», - срываясь, мой голос больше походил на стон поверженного зверя. И никто, никто не в силах мне помочь. С трудом заставила себя подняться и выйти на свежий воздух. Видимо, мой потерянный вид озадачил охранника, потому что он не стал задавать вопросов и спокойно открыл мне дверь. Меньше всего хотела сейчас идти домой, поэтому отправилась туда, куда всегда бежала от трудностей. К папе.