Мой любимый - муж сестры

Глава 5

Когда я наконец понимаю, что надоедливое «тюк-тюк-тюк» прямо по мозгам — это мой будильник, тут же подскакиваю как ужаленная. А зря. Голова начинает противно пульсировать, к горлу подкатывает мучительная тошнота. Кошмар какой-то! Ни разу у меня такого ещё не бывало. Но самое ужасное — я не помню, как оказалась дома. Вообще.

На стуле возле кровати стакан, таблетка и записка. Кидаю аспирин в воду, и пока он шипит, растворяясь, читаю: «Побудь сегодня дома. И можешь хоть голая ходить, Артём всё равно не придёт»

Смотрю на время — ну, блин, замечательно, первый урок в пролёте!

С трудом поднимаюсь, ползу умываться. Дома я сегодня побыть не могу, потому что химия, а её пропускать нельзя, даже если приспичит умирать.

Буквально заставляю себя хоть что-то съесть, параллельно изводясь попытками вспомнить финал вчерашнего вечера. Бесполезно. И от этого меня раздирает жуткое ощущение беспомощности пополам с презрением к себе. Как я вообще до этого опустилась? Какого чёрта, зачем?!

Постепенно возникает ощущение, что в провалах памяти есть что-то связанное с Тарасовым, что-то, чего я хотя и не помню, но отчего становится жутко стыдно даже на подсознательном уровне.

Ну нет, только не это. Ну пожалуйста!

И всё-таки, как я оказалась дома? И почему ещё жива, если Машка явно в курсе моего состояния?

Пока иду к школе, морозный воздух немного приводит в чувство, но едва захожу в помещение, как тут же становится душно, и в голове словно снова включаются маленькие молоточки: тюк-тюк-тюк — прямо по мозгам!

Господи, да чтобы я, да ещё хоть раз, хоть глоток! От одной только мысли об этом накатывает тошнота и адское чувство вины.

— Здрасти, Ольга Николаевна, — прячу взгляд от идущей навстречу физички, но мне почему-то кажется, что она смотрит на меня с пристальным вниманием и осуждением. Аж между лопаток чешется от этого взгляда.

Воровато оборачиваюсь… Но нет, Ольга Николаевна идёт себе дальше и до меня ей нет дела.

— Здрасти, Иван Петрович… Здрасти, Нина Ивановна…

Забегаю в туалет, прижимаюсь лбом к кафелю. Кошмар какой-то, почему их всех приспичило ходить именно сейчас и именно здесь?

— О, Крылова! — раздаётся вдруг за спиной. — Живая ещё?

Я оборачиваюсь, там Абрамова, хозяйка вчерашней попой… вечеринки и Катька — одна из гостий. Причём, свеженькие такие, как ни в чём не бывало.

— Привет, девчат. Есть жвачка?

Янка протягивает мне пару подушечек и, привалившись к стене, наблюдает, как я тру мокрыми ладонями лицо.

— Что? — не выдерживаю я.

— Да ничё, просто пытаюсь запомнить тебя такой.

— Какой?

— Живой! — смеётся Катька, Янка подхватывает. В целом это звучит беззлобно, им скорее забавно. А вот мне — нет.

Набираюсь смелости. Нет, так-то можно, конечно, и отдаться на волю амнезии, как там Фёдоров говорил — если в твоей личной реальности чего-то нет, значит этого и вообще не существует… Но я-то знаю, что это не так работает! В настоящей реальности всё с точностью до наоборот — ты можешь быть вообще не в курсе что над тобой сгущается инферно долбанной катастрофы, а часики уже тикают обратный отсчёт. И чем дольше ты не в теме, тем меньше шансов разрулить по-хорошему.

— Девчат… что там вчера вообще было?

Они переглядываются, Янка заинтересованно подаётся вперёд:

— Серьёзно? Нет, реально не помнишь?

— Ого, Крылова, — таращит глаза Катька, — да ты же с Фёдоровым целовалась! Взасос! Вся тусовка видела!

Они с хохотом скрываются в кабинках, а я тупо смотрю на себя в зеркало и понимаю, что это какая-то лажа. Фёдоров? Да ну нафиг, просто не может этого быть! Это просто не бьётся, как не бьётся пять на три без остатка. Нет в этом ни логики, ни внутреннего ощущения правды.

— А если серьёзно? — снова пытаюсь я.

— А если серьёзно, — отвечает из кабинки Янка, — то лучше не попадайся на глаза Смирновой. — Выходит, споласкивает руки, подкрашивает губы. — Нет, мои-то гости не сольют, не переживай, но вот сам Тарасов…

— А что Тарасов? — холодею я.

— Ну ты же не думаешь, что он с тобой серьёзно? Ему просто Аньку позлить надо было, поэтому он без неё и припёрся вчера. А она сделала вид что ей пофиг, и не поехала за ним. А он сделал вид, что ему тоже пофиг и подцепил тебя. Врубаешься теперь?

Звенит звонок и девчонки спешат из туалета, но на выходе Катька оборачивается:

— Это тебе, Крылова, не учебники зубрить. Это жизнь, тут понимать надо!

На урок я опаздываю добрых минут на пятнадцать. Нет, я не боюсь истерик Смирновой, но по-прежнему не помню, что там с Тарасовым и не знаю, как себя вести. Поэтому просто стою в опустевшем коридоре и пытаюсь вспомнить… Ну болтали мы с ним, да. Ну даже потанцевали пару раз. Ну и всё, вроде.

Или нет?

— Вероника? А ты почему не на уроке? — окликает меня выглянувшая из соседнего кабинета историчка, и я поспешно скрываюсь в классе.

В итоге, Смирнова всё ещё явно находится в блаженном неведении, а Тарасов вообще отсутствует, и следующие два урока проходят в относительном, не считая назойливой головной боли, спокойствии.

А вот на пятом в класс неожиданно заявляется завуч. Вся какая-то взъерошенная, словно за ней собаки гнались, она сканирует парты злым взглядом и шипит:

— А Тарасов, голубчик, значит, даже не соизволил явиться? Ну ничего, ничего, далеко не убежит… — И вдруг переходит на крик: — А ты, Крылова, чего сидишь? К директору, быстро!

Возле директорской уже топчется вся наша вчерашняя честная компания, за исключением Фёдорова и, собственно, Тарасова. Все порядком напуганы, ибо состав присутствующих не оставляет сомнений в причине кипеша.

Запустив всю толпу в приёмную, за дверь к самой директрисе нас, однако, вызывают по одному. Что там происходит никто не знает, но лица выходящих полыхают алым кумачом и глаза опущены в пол. И что интересно — они не уходят, а остаются здесь же, в приёмной, но словно отдельной стайкой от тех, кто ещё не ходил на ковёр.