Мой мир - Твой мир.

Глава 2 «Тот самый поворот, который ЭТОТ»

Ощущение от пробуждения трудно сравнить с чем-либо, что мне доводилось испытать в жизни. Больше всего сравнимо с тем, как я уставала после тренировок в клубе реконструкторов – когда все мышцы ноют так громко, что мыслей в голове не слышно. Или с тем, как я впервые падала с лошади, будучи неумелым наездником. В ушах гудит так сильно, будто нахожусь рядом с ульем. Щеки горят, будто после ударов. Но воспоминания ничего не подсказывают, в голове пусто.

При малейшей попытке двинуться тошнит. Похоже на сотрясение.

Следующее чувство, которое накатывает – боль в занемевшем теле. Осознаю, что лежу на чем-то твердом, и это подстегивает сознание возвращаться скорее. Шевелиться больно, конечности не слушаются.

Наверное, это не самое страшное, что можно ощутить после того, как… Как меня сбил автобус?..

С трудом заставляю себя разминать руки и ноги, одновременно пытаясь бороться с шумом в голове. Воспоминания проникают подобно песчинкам – понемногу, медленно. Полная картина последних событий восстанавливается словно нехотя. Я даже не могу сказать, что действительно желаю вспоминать. Но то, где я сейчас нахожусь не похоже на место, куда отвозят людей после аварии.

Осмотреться получается не сразу, глаза жутко слезятся, веки тяжелые и непослушные. Растираю как могу рукавом куртки, чтобы вернуть себе зрение. Спустя несколько долгих секунд усиленного раздражения слизистой, глаза все-таки начинают слезиться. Хорошо, так быстрее восстанавливается зрение, и я наконец могу хоть сколь-нибудь изучить место, в котором нахожусь. Однако нельзя сказать, что слух поспевает за зрением.

В ушах все еще ток крови слышу громче всего остального.

Проморгавшись, нахожу источник своей тошноты. Это оказывается вовсе не сотрясение (хотя, кто знает, голова-то ноет). Причиной дурноты становится обстановка вокруг, удушливая атмосфера смрада и зловония. Лишь благодаря опыту на ветеринарной практике и времени, проведенном на конюшне, я могу сдержать порывы.

Пол подо мной твердый, не то каменный, не то бетонный. Под толстым слоем соломы не разобрать. Солома эта местами набросана больше, местами меньше, это заметно по буграм. И под этой соломой, почти как в свинарнике, скапливаются и медленно испаряются мерзкие сочетания темной жижи пополам с бурыми кучами. От миазмов не спасает крошечное вентиляционное отверстие в потолке. На самом деле, я даже не уверена, что это вентиляция…

Отвратительно. Ужасно. Как меня угораздило попасть сюда?!

Что это за кошмарное место?!

Помимо по-настоящему животных условий изучение обстановки подсказывает, что я совсем не одна. Вокруг множество сбившихся в разномастные кучки людей. У самых стен грубой кладки жмутся друг к другу женщины, некоторые крепко стискивают детей.

Дети… Какие паскуды могут поднять руку на ребенка и притащить в такую жуткую тюрьму? Тюрьма, не иначе – потому как пространство, застеленное соломой, огораживает решетка из толстых прутьев. На петлях висит внушительного вида замок.

Несколько мужчин тихо переговариваются, коротко, будто украдкой, показывая в сторону темнеющего прохода. Прохода, что находится за решеткой. На той же стене, что тянется вдоль прохода, красноречиво висят кандалы. На цепях. С подозрительными темными пятнами, о происхождении которых думать не хочется.

В целом, в камере, длинной и узкой, не разделенной на сегменты, тихо. Изредка слышен шелест соломы, когда кто-то передвигается. В такие моменты едкий аммиачный запах становится сильнее, резче. Но не звучат голоса. Ни единого, если не считать шелестящего шепота да покашливания пожилого человека, что растянулся совсем рядом со мной.

У него-то, скорее из жалости, я и хочу спросить о его самочувствии и нашем общем незавидном положении. Но он замечает мои поползновения и прикладывает морщинистый, узловатый палец к губам.

– Эти твари… Они все слышат. Начнем шуметь, и снова придут… – его голос тихий, едва слышный.

На его старом, сморщенном лице угадывается страх. Сковывающий. Атмосфера опасения разлита в этом смердящем, тяжелом воздухе так явно, что заражает и меня. Против воли, против незнания и непонимания, я начинаю бояться.

«Твари», значит? Что же это за люди такие, которых описывают таким словом? Не мразями, не сволочами. Твари.

В попытке спастись от пробирающего до костей холода подтягиваю колени к груди. Мнимое сохранение тепла. Но эта поза хотя бы не приносит боли, как любое движение. Мое тело все еще не восстановилось после возвращения сознания, и мне по-прежнему с трудом даются и движение, и мысли.

Но с последним все-таки проще бороться, проще заставить себя игнорировать головную боль и думать, думать, думать.

Моего рюкзака рядом нет, как ни у кого нет никаких вещей кроме одежды. Судя по виду, люди вполне могут быть пассажирами из того злосчастного автобуса, но в этом я не уверена. Скорее, мозг старается в стрессовой ситуации соединить сколь-нибудь похожие образы. Чтобы окружить себя чуть более знакомыми явлениями. Чтобы бояться меньше.

Но судьба, видимо, не хочет дать мне достаточно времени, чтобы прийти в себя.

Потому что вскоре я слышу лязг и металлический скрип. Дверь по ту сторону решетки оказывается распахнута, и в помещение чеканным шагом подбитых сапог входят высокие темные фигуры.

Люди вокруг опасливо косятся, но будто по немой команде поднимаются на ноги. Кто-то шатается от слабости, кому-то удается встать не с первого раза. Но все они, и я вслед за ними, отходят к стене и вытягиваются в шеренгу.

Первая фигура, которую мне удается разглядеть, имеет слишком высокий для человека рост. Белая одежда очень странная – длинная в пол, на руках темные перчатки. Сапоги едва выглядывают из-под странноватой мантии обитыми металлом носками. Лица лишь не разглядеть – скрыто плотной черной маской.