Мой муж — космический босс

Глава 11. Правда

Ужин накрыт на стеклянной террасе, нависающей над ночным городом. Стол сервирован с пугающей аккуратностью: тонкие бокалы, фарфор с гербом корпорации, свечи — беспламенные, синтетические, но всё равно дающие мягкий свет. Доминик стоит у перил, как будто вообще не ощущает, что за ним кто-то наблюдает.

— Ты пришла, — говорит он, не оборачиваясь.

— Я пришла за правдой, — отвечаю.

Он медленно поворачивается. На нём не костюм, не форменная одежда. Просто тёмная рубашка и брюки. Такой он кажется... человечнее. И от этого — опаснее.

Мы садимся. Меня тревожит, что еду принесли не андроиды, а живые люди. Это всегда знак. Либо торжество, либо приговор.

Доминик не торопится. Он пьёт воду. Он молчит.

— Говори, — говорю я наконец. — Почему ты выбрал меня? Почему Аника исчезла? Что это за "мутация", которую ты держишь под контролем?

Он смотрит на меня долго. И затем начинает говорить:

— Я не был рождён таким. Меня создали. Вынудили стать тем, кто способен удерживать структуру станции. Мои гены нестабильны. Когда система дала сбой, мне пришлось взять управление на себя. Неофициально. Сначала я спасал. Потом — подстраивался. Потом... начал искать тех, кто может меня стабилизировать.

Он замолкает. Я медленно сдвигаю приборы на тарелке. Пальцы дрожат.

— Твоя мутация делает тебя сверхчеловеком?

— Не совсем. Она делает меня опасным. Особенно — в близости. Мне нужен биологический якорь. Тот, кто сможет... заземлять. Поглощать излишки сигнала.

— Как... громоотвод?

Он кивает.

— Система подбирает женщин. По крови. По психике. Мы ищем тех, кто может быть совместим. Но совместимость не всегда значит — безопасность.

— Аника? — шепчу я.

Доминик напрягается.

— Она была почти идеальна. Но не выдержала. Чем ближе мы становились — тем сильнее я влиял на неё. Она начала терять себя. Не потому, что была слаба. А потому, что я не знал, когда остановиться.

— Она умерла?

— Нет. Я позволил ей уйти. Под другим именем. На другую станцию. Её память частично стёрта. Это единственный способ... спасти кого-то от меня.

Я прижимаю ладони к губам. Хочется кричать. Или обнять его. Или сбежать. Я ещё не знаю.

— И я?

— Ты... странная. Ты не подходишь под параметры. Но ты не ломаешься. Ты не входишь в систему. И в этом — твоя сила. Я думал, ты разрушишь меня. А ты... заземлила.

Между нами тишина. Ночная станция вспыхивает огнями.

— Почему ты не отпустил меня, когда понял, что влюбился? — спрашиваю.

— Потому что я не умею терять. Потому что я боюсь. Потому что влюбился — и только тогда понял, что с этим делать.

Он протягивает руку. Не к лицу. К сердцу. Туда, где бьётся мой пульс.

— Я не прошу остаться. Я прошу выбрать. По-настоящему. Без контрактов. Без давления.

— А система? — тихо спрашиваю я.

— Уже неважно. Если ты уйдёшь — я всё равно не смогу удержать станцию. Без тебя она рано или поздно рухнет. Не потому, что ты якорь. А потому, что ты — решение, которое я никогда прежде не принимал.

Я медленно поднимаюсь.

И делаю шаг к нему.

— Значит, придётся остаться. Чтобы тебя контролировать. И напоминать, что даже сверхлюди обязаны мыть за собой чашку.

Он усмехается. Первый раз — по-настоящему.

— Это угроза?

— Это предложение.

Он берёт меня за руку. И я понимаю: на этот раз — без системы. Без эксперимента. Просто потому, что я хочу.

Финал этой истории не в лаборатории.

А в выборе, который мы сделали оба. И, кажется, с этого момента — мы впервые по-настоящему свободны.

Прошло три месяца.

Станция работает. Иногда даёт сбои, иногда капризничает — как и всё живое. Но больше нет тревожных протоколов, аварийных сигналов, изолированных невест и стерильных пентхаусов с запертой дверью.

Доминик больше не один. Не в техническом, не в человеческом смысле. Теперь у нас общее жильё — та же стеклянная терраса, только без скрытых камер. Я настояла, чтобы её отключили. Он подчинился. Со странной улыбкой.

Я всё ещё не знаю, что именно он такое. Человек? Искусственный разум в теле? Последний мутант Федерации? Возможно, всё сразу. Но меня больше не пугает его сила.

Пугает мысль, что я могла бы не узнать, каким он бывает по утрам — немного сонным, ворчливым и почти нормальным.

Иногда мы завтракаем в тишине. Иногда — спорим до хрипоты. Он называет это "тренировкой логических нейросетей". А я — просто нашей жизнью.

Я вернулась к проектам. Только теперь — официально. И с допуском. Он не даёт поблажек. Мой отчёт об отборе добровольцев он раскритиковал в пыль. А я в ответ утащила его бутерброд и запустила презентацию сама. Это было отличное утро.

Я знаю, что не всё позади. Что Совет всё ещё наблюдает. Что в ДНК Доминика по-прежнему бурлит то, чего никто до конца не понимает.

Но я тоже изменилась. Я больше не бегу. Не прячусь. Не соглашаюсь "подменить подругу на один час".

Теперь, если я встаю перед дверью, то потому, что сама выбрала в неё войти.

Сегодня на террасе свежо. Доминик сидит у края, читает что-то в голографическом планшете. Я подхожу сзади, кладу руки ему на плечи.

— Опять Совет? — спрашиваю.

— Угу. Хотят добавить тебе охрану. Мол, я слишком нестабилен.

— Я им скажу, что это я нестабильна. И что охранять надо тебя.

Он улыбается. Легко. Без тени тревоги.

— У нас с тобой... странная модель отношений, Лира.

— Зато честная. И добровольная.

— И ты правда счастлива?

Я смотрю на него. На человека, который мог бы разрушить мир. Или спасти его. А выбрал — просто остаться.

— А ты?

Он не отвечает. Просто тянет меня за руку, притягивает ближе и целует — так, будто не существует ни станции, ни системы, ни Совета. Только мы. И небо. И всё, что началось с ошибки в системе.