Мои несколько жизней

Глава 4

Глава 4

Несмотря на то, что спала я не больше двух часов, салон открыла вовремя. Еще вчера я предупредила своих девушек, чтобы не опаздывали. Прошедший праздник не отменял того, что у нас были заказы, а их надо выполнять.

Мои белошвейки, кружевницы и вышивальщицы знали, что я не терплю лени и нерадивости, за что наказывала, а за усердие и прилежность награждала. Поэтому девушки пытались скрыть зевоту, тихо переговаривались, хихикали, но работали без нареканий.

Оставив Аграфену надзирать за работницами, я ушла на второй этаж, где был оборудован небольшой кабинет. И занялась счетами и учетными книгами, чтобы разобраться с тем, что надо оплатить, что докупить, сколько выплатить моим работницам, высчитать предполагаемую прибыль в этом месяце. После обеда собиралась посмотреть остатки галантереи.

Но от работы меня отвлекла Аграфена, она ворвалась ко мне:

— Госпожа Бессонова… там… там…

Я, встревожившись, поднялась со стула.

— Что там случилось?

— Там для вас принесли…

— Что принесли?

— Цветы.

Я закатила глаза и, облегченно выдохнув, отчитала Феню:

— Ты зачем меня пугаешь? Первый раз мне приносят цветы?

Сев обратно на стул, я придвинула к себе отброшенные счета и раздраженно велела:

— Иди и поставь букет в вазу.

— Но там целая корзина роз.

— И большая корзина? – заинтересовалась я, вспомнив, что сейчас еще не время для чахлых цветов, которые успевают вырасти холодным летом на клумбах заботливых хозяек.

— Огромная, – восторженно выдохнула Феня.

— Что ж, пойдем, посмотрим.

Я опять встала со стула, вышла из своего кабинета и направилась к лестнице. Феня последовала за мной. Цветы в первых числах лета, конечно, удивительны, тем более розы, которые здесь просто так не растут. Кто-то оборвал все кусты в оранжерее жены губернского прокурора?

Посередине нашей приемной на полу стояла плетеная корзина, наполненная благоухающими розами. Тут же столпились мои работницы, и две заказчицы шептались между собой, видимо, обсуждая цветы, вернее, гадали, кто их мог прислать. Я тоже недоумевала.

Клиенток я выгнать не могла, а вот на девушек шикнула, и они тут же исчезли. Стараясь не замечать любопытные взгляды заказчиц, я обошла корзину, увидев торчащий уголок, вытащила из цветов запечатанное письмо. Ох, мне хорошо знаком оттиск перстня на печати. Я уже собралась взломать сургуч и развернуть лист, но опомнилась. Нет, читать я его буду, когда окажусь наедине с собой.

Но письмо жгло мне руки, и я поспешно направилась к лестнице. Аграфена окликнула меня:

— Антонина Павловна, что с цветами делать?

Я, поднимаясь по ступенькам, бросила:

— Не знаю… что хочешь… в вазы поставь.

Оказавшись в своем кабинете, я, еще раз осмотрела сургуч, с оттиснутым на нем личным гербом Сергея Остоженского, осторожно взломала печать, и развернула лист бумаги.

Сергей писал: «Прости».

И всё? Одно слово? И стоило из-за него запечатывать письмо? Ах, да, еще и цветы прислал.

Я опустилась на стул, безвольно положив на колени руки с письмом. А что я ожидала, вцепившись в это письмо? Признаний в любви, которая не угасла за столько лет? Глупо на это надеяться.

За что же Сергей просил прощения? За то, что ночью принял меня за хозяйку борделя? Или за что-то еще? Но, кроме его вчерашнего заблуждения, он ни в чем передо мной не виноват. Куда обширней вина других мужчин из моей прошлой жизни.

А самым первым передо мной провинился отец. Он распорядился мною как вещью, не считаясь с моими желаниями. Если бы меня воспитывали в послушании и покорности, возможно, я бы и своей судьбе покорилась. Но мне многое позволялось, в том числе и небольшое бунтарство: если что-то не нравилось, я добивалась своего, мне уступали. Поэтому не могла смириться, что меня отдают старику. Даже сейчас, когда мне тридцать два года, сорокасемилетний мужчина стар для меня, а в девятнадцать моих лет жених казался глубоким стариком.

Да, мне было девятнадцать, взрослая барышня, а дел я натворила, как неразумная малолетка. Я замыслила безумную хитрость, как мне тогда казалось, коварную и умную. Я не долго думала над тем, кто мне поможет. Выбрала Алексея Бессонова, может даже назло отцу, раз подпоручик ему так не нравился.

Отец не разрешил мне отлучаться из дома, но надзирать за мной никто не будет, насильно останавливать тоже, так что, при желании я могу и выйти. Десятилетний брат Миша уже давно служил мне курьером: приносил записки от поклонников и мои ответы им. И я, написав короткое письмо, отдала брату, чтобы тот отнес Бессонову. Он должен прийти немедленно на наш задний двор, где я буду его ждать. Может ли подпоручик отлучиться, бросив служебные дела, меня не заботило.

Я сняла домашнее платье, и надела более нарядное, поправила прическу, мазнула за ушами и по шее душистой розовой водой. И, прихватив книгу, направилась на задний двор.

На заднем дворе у нас были курятник, где маменька содержала несколько кур, там же были хозяйственные постройки, а что в них находилось, я даже не знала. Так как конюшней папенька пользовался гарнизонной, то за домом был только навес для пары лошадей и небольшой брички. А если мне или маменьке нужно было куда-то поехать, то мы тоже пользовались гарнизонной конюшней и каретным сараем, где можно было найти и повозку, и коляску, и бричку, и фургон.