Мой папа Гардемарин! Развод отменяется.

Глава 1

Липкий круг на дубовой столешнице никак не поддавался тряпке. Я терла его с
каким-то остервенением, глядя, как волокна микрофибры безнадежно цепляются
за застывшую каплю вчерашнего пива. Этот стол мы выбирали вместе десять лет
назад. Тогда он казался нам фундаментом будущей крепости, местом, где мы
будем собирать друзей, лепить с детьми пельмени по воскресеньям и
праздновать годовщины.

Теперь дуб почернел, покрылся шрамами от ножей и ожогами от сигарет, которые
Федор начал тушить прямо о дерево, когда перестал стесняться своей
деградации.

Я — историк. Моя работа — изучать руины, описывать упадок империй и
анализировать причины краха великих династий. Ирония судьбы
заключалась в том, что я просмотрела падение собственного государства.
Моя личная «Византия» превратилась в пепелище прямо у меня на глазах, а я всё
пыталась реставрировать фасады, пока крыша не рухнула нам на головы.

В коридоре послышался шорох. Я замерла, сжимая тряпку. Этот звук я научилась
различать среди тысячи других: тихий, вкрадчивый шаг человека, который
боится привлечь к себе внимание.

Ярослав. Мой девятилетний сын, который в собственном доме
передвигался как по минному полю.

— Мам? — он заглянул в кухню, потирая заспанные глаза. Волосы смешно топорщились
на макушке, но в его взгляде не было детской беззаботности. Дети алкоголиков
взрослеют не годами, а часами, проведенными в ожидании очередного скандала.
— Он еще спит?

— Спит, Ярик. Иди завтракать.

Я быстро убрала тряпку и натянула на лицо привычную маску «спокойной мамы». Сын
сел за стол, аккуратно отодвинув локти от того самого липкого пятна. Я
поставила перед ним тарелку с кашей и стакан сока. Он ел молча,
прислушиваясь к каждому звуку, долетавшему из спальни. Там, за закрытой
дверью, тяжело и хрипло дышал человек, который когда-то был его героем.

Когда Ярослав закончил и ушел в свою комнату собирать рюкзак, я зашла в
прихожую. Его синяя куртка висела на нижнем крючке. Я поправила капюшон
и внезапно почувствовала под рукой что-то твердое. Внутренний холод прошил меня
насквозь. Я залезла в карман и вытащила маленькую плоскую бутылку — «чекушку».
Дешевый коньяк, едва начатый.

Ярик прятал её от отца. Девятилетний ребенок пытался вести свою партизанскую
войну с чудовищем, которое пожирало его семью.

Бутылка выпала из моих пальцев и глухо ударилась о коврик. В этот момент внутри
меня что-то окончательно оборвалось. Словно последняя подпорка в ветхом здании
подгнила и с треском лопнула. Больше не было ни жалости, ни надежды, ни страха.
Только ледяная, кристально чистая решимость.

Дверь спальни распахнулась с неприятным скрипом. На пороге стоял Федор.

Ему было тридцать пять, но выглядел он на все пятьдесят. Одутловатое лицо серого
оттенка, под глазами — тяжелые мешки, взгляд мутный, блуждающий в поисках опоры.
Когда-то статный, широкоплечий мужчина, в которого я влюбилась на лекции по
истории флота, превратился в бесформенную карикатуру на самого себя. От
него пахло застарелым потом, перегаром и безнадежностью.

— Маш... — прохрипел он, хватаясь за дверной косяк. — Маш, дай минералки. Ну
чего ты так смотришь? Опять лицо... как у прокурора.

Я не шелохнулась. Я смотрела на него так, словно изучала экспонат в музее
ужасов.

— Минералка в холодильнике, Федор. Достань сам.

Он поморщился от моего тона, проковылял к столу и тяжело опустился на стул. Тот
жалобно скрипнул под его весом.

— Чё ты начинаешь с утра? — он попытался изобразить свою фирменную усмешку,
которая раньше заставляла мое сердце биться чаще. Теперь она вызывала лишь
рвотный рефлекс. — Ну, перебрал вчера с ребятами. Работа — дрянь, Маш. Ты же
знаешь, подставили меня. Эти крысы в отделе только и ждут, чтоб я
споткнулся...

— Тебя уволили два месяца назад, Федор, — спокойно перебила я его. — С тех пор
«крысы» остались в прошлом, а ты всё продолжаешь спотыкаться.

Я прошла в комнату, взяла с полки папку с документами и вернулась. Положила её
на стол, прямо поверх липкого следа.

— Что это? — он подозрительно прищурился.

— Твой выходной билет. Заявление на развод.

В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как в ванной капает кран. Федор
замер, его рука, тянувшаяся к стакану, задрожала сильнее. Он медленно перевел
взгляд с папки на меня.

— Ты шутишь? — его голос стал выше. — Из-за пары бутылок? Маш, ну ты чего? У нас
семья, сын! Куда ты пойдешь? Ты же историк, копейки получаешь в своем архиве!
Кто тебя кормить будет?

— Я сама себя прокормлю. И сына тоже. Квартира моя, она досталась мне от бабушки
еще до нашего брака. У тебя есть месяц, чтобы найти жилье. Суд назначат примерно
через тридцать дней.

— Да ты с ума сошла! — он резко вскочил, стул с грохотом повалился на пол. — Ты
мне жизнь сломать хочешь? Из-за каприза? Да кому ты нужна в тридцать два года с
прицепом? Ты же завянешь без меня!

Он попытался подойти ближе, схватить меня за плечи, как делал раньше, чтобы
«замять» ссору. Я не отступила. Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти
мутные зеркала, где больше не было ни искры былого блеска.

— Ты уже сломал всё, что мог, Федор. Ты даже не заметил, как Ярик начал прятать
твои бутылки. Девятилетний мальчик спасает тебя от самого себя, пока ты тонешь
в собственном вранье.

Его лицо исказилось. Вспышка ярости — последняя стадия защиты слабого человека.

— Ах, так? — прошипел он. — Ну и катись! Посмотрим, как ты запоешь через неделю,
когда краны потекут или Ярик спросит, где папа. Посмотрим! Ты думаешь, я
пропаду? Да я завтра же найду работу, получше прежней! А ты... ты еще
приползешь, Машка. Все бабы приползают.