Мой передвижной дом

Глава 21

Прошел год. Зима давала последний бой за свое присутствие.
 В очередной раз эта зима она не знала, что  ей еще придет пора жить. Она сопротивлялась всеми силами, лила грязные слезы с крыш, замерзала, старалясь задержать в своей мерзлой стихии память о себе. 
Однако, становилась все слабее, слабее. 
Все чаще выходило беззаботное  яркое солнце из-за туч, смелее омывая бесстыдными охристо-бурыми лучами  почву, на которой безжизненно еще спали  деревья.
И лишь море, вспенивалось, выкрикивало коротким чаячьим криком о том, что оно никогда не боялось никаких перемен, а ветер, вдруг меняя направление, перебивал спокойный полет птиц шутливым порывом, взлохмачивая их оперение, горделиво молчал, нашептывая повсюду, что он больше всех знает, видит, чувствует.
В это время Гавриш приехал на старое в прошлом году оставленное в побеге им, прибрежное  место.
 Писатель стоял на высоте изуродованного обрыва и искал глазами, где может быть теперь, брошенная им здесь пустая канистра.
Никто не знал о существовании ее. И эта тайна, улика должна была исчезнуть навсегда.
Стиснув зубы, от моросящей влаги, задувавшего отовсюду ветра, он подумал, что, пожалуй, следует одеться теплее и спуститься вниз. 
Но стоило ему только поставить ногу на  крепкую, казалось бы, корку ледяной лысины глиняного валуна, как та тут же соскользнула, и отлетела.
«Нет, теперь, - подумал он, - никак не пройти. Слишком рано приехал. Придется ждать, когда оттает».
Он долго еще стоял на месте, вглядываясь в камни и его не оставляло твердое чувство найти оставленную канистру. Воображение вновь нарисовало картину, как когда-нибудь беспомощным, слепо глядящим в потолок и ожидающим  конца своей жизни ему нужно будет обязательно кого-то ждать, кому-то сказать о страшном своем грехе. Об этом грехе…
Он тысячу раз раскаивался. Он не понимал, как могло вообще это случиться с ним? Он не признавал своего участия в том, что произошло прошлой зимой. Откуда взялась в нем та ненависть и безумное решение придерживать ногой бревно у двери, из которой рвался человек.
«Это не я, - который раз говорил он себе, - это дьявол!»
Он отбрасывал картины реальных событий из памяти, надеясь, что их можно забыть, хоть временно до той минуты, когда он будет стоять на исповеди в какой-нибудь удаленной от его города церкви. Но для этого нужно было найти канистру, верную улику против него.
«Неужели, - думалось ему, - вместо каких-то глубоких и правильных фраз о жизни, морали, придется говорить об убийстве какого-то никчемного человечишки? И нужна ли была ему вообще его жизнь, и нужен ли был он этой ей? Неужели какая-то ошибка, единственнейшая, грех одним нестираемым росчерком  убьет всю старающуюся карму мою такой длинной уже прожитой жизни? И светлой, почти безоблачной…
 Сколько же народу, - думал он, - попадалось на нелепую мушку минутного, всего минутного помутнения,  нечаянно сложившегося дьявольского события…»
Гавриш предполагал, что ему следует каяться всему люду, как Раскольникову, встать на колена, перекреститься и сказать громко: Я убил!
Гавриш еще раз провел ногой по оголившейся лысине глиняного камня, постучал подошвой. Тот был тверд.
«Нет, если я сейчас пойду – пропаду. И не успею даже покаяться».
Он посмотрел в  простор мерно весело пошатывающейся плоскости моря. 
- Никому нет дела … - Сказал он, развернулся и пошел к машине.
Душа… Душа, испытавшая себе однажды, взвалив зачем-то на себя непомерную ношу, теперь не могла, как раньше быть свободной, заявлять о каких-то своих претензиях в этот мир. Она была скована мертвой хваткой.
«Теперь ты уже не можешь считаться человеком…» - приходили ужасные прежние мысли писателю. 
Он сел в машину, громко хлопнув дверью, чтобы прервать старый ход страшных мыслей.
«Он был прав, этот бомж… Во мне живет эта половинка неистовства, нелогичности, женского безрассудства. Если бы я знал, как убить ее».
Гавриш, замер, прислушиваясь к шумному зову моря, какому-то вою оттуда.
«Да, нужно ехать. Нечего стоять!» 
Гавриш снял куртку и поддел свитер.
«Может быть, стоит пойти, посмотреть, что осталось от автодома? Наверняка, от него осталось лишь пустое место. Все разобрали на металл».
Он прерывисто вздохнул. И ему показалось, будто что-то изнутри его сказало:
« Можно пойти».
Изо рта вырвался полупрозрачный ком чистого дымчатого дыхания, и уперся в стекло машины. Гавриш вышел, запер машину.
Несмело направился в сторону сгоревшего автодома.
«Каждый момент этой жизни создан для того, чтобы кто-то, что-то довлело одно над другим. И если ты слишком удачен, счастлив, то однажды какой-то нелепый день настанет и раскроет твою судьбу совершенно по-иному. Зачем это?»
«Я буду писать больше, больше, в тысячи раз больше, - уверял себя Гавриш, - чтобы хоть затушевать эту ошибку, грех, найти и склонить ту бурную, неуправляемую эмоцию, которой тогда не смог сопротивляться… Писать о правильном, о морали… Только спасет ли это? Ненужный чертов человечишко... Он сам ведь таскал за собой канат, чтобы лишить себя жизни. И все сделал через меня… А теперь он не виноват, а виноват я!»
Писатель шагал вперед. Нужно было подняться наверх, чтобы автодом оказался на виду.
 «Преступников тянет на место преступления. Это правда… И следователь еще об этом говорил, когда закрывали дело… Черт!»
Гавриш остановился.
«Никто ничего не закрыл… Никакого трупа не нашли…»
Так сказали писателю.
Его бросило в жар.
«Они просто следят за мной. Они видели, как я стоял у обрыва. Теперь они следят, как я иду к автодому. Ведь наверняка… Наверняка эксперты нашли пары бензина на его обшивке. Им нужна эта канистра!»
Гавриш остановился. Ему было плохо.
«Как все просто рассчитано! Сценарист чертов – сам не мог понять!»
Было бы смешно, если бы не было так худо.
Гавриш тронулся с места.
«Назад дороги нет. Осталось несколько шагов, чтобы выйти на то место. Развернуться и уйти – никто не поймет. А у меня еще есть время придумать версию моего пребывания здесь. Но если автодома нет… Какого беса я тут делаю?»
«Может быть, - с прискорбием понимал Гавриш, - может быть это и хорошо, что меня посадят за решетку. За все надо платить. Там будет время… Вот когда во всеуслышание мне придется каяться. На весь мир. И никто уже не возьмет в руки мои книжки…»
Земля под Гавришем пошатнулась, когда он поднял глаза и увидел трейлер, с забитыми деревом стенками и трубой, из которой валил дым.
- Вот тут она меня и ждет, - произнес писатель, говоря о полиции.
Отталкиваясь смелее от земли он скорее направился к автодому. Все должно было скорее разрешиться. Идей не было. Гавришу показалось, что увиливать не стоит. Сделаешь еще хуже. Нужно рассказать правду.
«Вот перед кем придется исповедоваться! Перед следователем!»
Ветер хлопал по затылку, орал позади каким-то гулким многозначительным криком. Это было похоже на то, как он в далеком детстве нашкодил и получал оплеухи от отца».
«Магическое столпотворение кусков глиняного обрыва, следов, ведущих по снегу, бомж и сломанная судьба бесславно оканчивают мое преступное существование. Оступился всего лишь раз…!»
«Дело тут не в канистре,- скажу я следователю, - дело в человеке…» - думал писатель. Он остановился. 
«А, что если договориться? Что если не говорить о канистре… И зачем я сюда приехал… Нет, нет, мне нужно это. Мне необходимо пройти весь путь страдания, лишений».
- Это дело чести. – Произнес писатель вслух и продолжил путь, понимая, что 
сказал пустое.
Он повторил эти слова и они никак не отозвались в нем.
«Договориться? С самим собой? А ведь и говорить ничего не надо, просто молчать, не накликать на себя беду… И все… Я обязательно раскаюсь, как нужно, по всем божеским правилам. Я сам себя справедливо накажу до кончиков волос. И это сделаю лучше, качественней, чем кто-либо…»
Какое-то волнение, подъем из вязкой глубины чего-то вдруг ставшего легким почувствовал Гавриш. Он уверен был, что за это надо зацепиться. Это нужно развить, поднять. И потом надежно опереться.
На прежнем месте стоял трейлер. До него оставалось около тридцати шагов. 
Его можно было теперь хорошо разглядеть.
Металлический каркас его был цел, резина сгорела основательно, и автодом стоял на ободах, погруженными глубоко в землю. Сам он был несколько сдвинут по горизонтали, утопая, видимо, се больше колесами в оттаявшую землю.
Во рту  появилась какая-то горчинка, и разлилась по всему телу несдерживаемая дрожь.
Что-то в автодоме скрипнуло. Распахнулась дверь и оттуда вылилась вода. Показался пластмассовый тазик, потом…
Гавриш обомлел. 
На пороге автодома появилась голова Калабишки.
Последний не сразу заметил писателя.
Калабишка старательно поболтал оставшейся водой в тазу, сунул туда руку и 
Проведя по стенкам таза, выплеснул все до конца.
Потом он потянулся к дверной ручке, чтобы закрыться и заметил Гавриша.
Они оба молча глядели друг на друга.