Мой персональный кактус

Девять вечера

По чёрному ночному стеклу ползли жирные капли дождя, которые время от времени эффектно выхватывало голубыми неоновыми вспышками. Гремело не так страшно, как хотелось бы в Хэллоуин, а вот молнии отлично дополняли праздничную атмосферу: все глядели на них, как завороженные, и молчали. Именно поэтому всеобщий вздох удивления прозвучал сильнее громового раската. Это наконец объявился наш милый Альфредо.

С погодкой ему, прямо скажем, подфартило — бог дождя обязан нести с собой дождь. Чак… Ну кто, кроме Альфредо, мог соорудить подобный костюм! Сколько же дней он над ним корпел? И даже не попросил меня помочь ему, пока мы были в хороших отношениях. Хотя, возможно, он принял помощь от кого-то другого. Или другой… Но это уже не мое дело. Не мое!

И все же жаль, что полурезиновый костюм не поплыл под дождем! А ведь должен был, сделай его Альфредо из папье-маше: с опоздавшего Чака аж лужа натекла! Впрочем, ее могли напрудить и те, кто стояли у самых дверей. Мне даже издалека было жутковато на него смотреть: я разглядывала больше костюм, нежели глаза, которые сразу нашли меня — по русскому платку, что ли? Да, пришла! Только не ради твоего дебильного перформанса, а чтобы показать, что жизнь есть и… Без тебя!

Вторая часть костюма была из тряпки: термальное белье стояло колом явно из-за крахмала — натер бы им то, из-за чего со мной поругался, хоть какая, а радость! Зеленоватого цвета марля, изображавшая, похоже, мох, рваными кусками свисала с рук, груди, ног и того места, куда уж мне точно не следовало смотреть. На руках перчатки тон в тон, а на ногах такие же крашеные сапоги с выведенными краской пальцами.

Большая резиновая шапка с ушами в виде кирпичей и замшелой макушкой делала Альфредо еще выше. Лицо закрывал толстый слой серой резины, над нижней губой страшно выступали клыки, с которых вместо крови стекала вода.

— Переодеваться ему, похоже, не надо, — шепнул ошалевший Кевин.

Толпа расступилась, и Альфредо медленно, наслаждаясь триумфальным входом в Рим, прошел мимо нас, не удостоив больше величественным взглядом, и скрылся за черной ширмой. Наверное, специально опоздал, чтобы еще больше шокировать публику дурацким костюмом. Только незапланированная гроза подмочила его планы. Так тебе и надо, милый Фредди!

Свободных стульев не нашлось, и пришлось усесться прямо на пол и слишком близко от деревянного ящика, единственного реквизита на импровизированной сцене. Первым вышел парень с гитарой и начал наигрывать мексиканские мотивы. Потом другой, явно из середины прошлого века, чтобы сообщить, что в этом ящике лежит труп его друга, и лучше завалить его тюками, чтобы не смущать пассажиров, с которыми они плывут домой. Это его старинный приятель и сослуживец. Он утонул в Акапулько и все, что осталось после него — старая газетенка, двести песо да вот эта потрепанная тетрадь с обложкой под мрамор. Приятеля выгнали из конторы за разгильдяйство, но судя по дневниковым записям из этой самой тетради, он просто тронулся умом. А дело в том, что не стоит одному в сорок лет жить в старом родительском доме и коллекционировать разных божков. За Чакмолом, забытым индейским кровожадным божком, приятель охотился давно, и привезли его к нему домой вот в таком же ящике, а теперь там лежит он сам — быть может, еще неподвижнее, чем каменный истукан.

Парень читал и читал из тетради, почти не поднимая глаз на зрителя — мог бы и выучить хоть что-то, и только к пятой перевернутой странице я сообразила, что в зале темно и читать без подсветки он не может, а высвечивали не его, а ящик, и вскоре я поняла, для чего именно. Только рассказчик так переключил на себя мое внимание, что я не заметила, как Альфредо оказался в ящике, и вообще было трудно понять, как он в нем уместился. Его вытащили двое в темном — неподвижного, почти реального истукана. Он ничего не говорил, но его движения за спиной рассказчика пугали не меньше слов. Реально верилось в ожившего бога, жестокого и кровожадного. В его жестокости я убедилась на собственной шкуре. Только я не буду тем трупом, который снесут в подвал…

Погас свет и снова вспыхнул в полную силу. Я решила ускользнуть незамеченной, пока народ высказывал восхищение работой ребят. Не хотелось стоять рядом с Альфредо, улыбаться и делать вид, что ничего не произошло. А еще пугала возможность того, что, разозлившись на мой приход, Альфредо может сказать при всех, что мы расстались. Озвучив даже причину. Он сможет. К его нынешней роли великолепно подходит беспринципная жестокость!

Звуковым оформлением спектакля был дождь, но шел он не только в записи, но и на улице. Растянув платок над головой, точно зонт, я, перепрыгивая лужи, побежала на стоянку. Однако у самой дороги обернулась на неясный шум. Альфредо, не сняв костюма, выскочил следом, но не окликнул. Может, голос сорвал. Он так сипло сказал свою единственную фразу про труп, что не знай я ее заранее, слов бы точно не разобрала.

На улице никого. Темнота, фонарь, и мы с ним. Я так и не перешла дорогу. Может, он хочет поговорить? Нет, остановился. Дальше не идет. Может, ему, конечно, приятно стоять под дождем, наплевав на костюм, а мне уже на нос через платок капает.

Я перешла дорогу, запрыгнула в машину и схватила телефон. Альфредо дослал мне ещё несколько напоминалок, чтобы я не приходила на спектакль. Я их пропустила. Ничего. Я все равно бы пришла. Зачем вышел? Своё веское «Фи» высказать?

Фары высветили темноту. Щетки заработали. Альфредо на парковке уже не было. Вернулся к своим? Отлично! Я вырулила на дорогу и прибавила газу — пусто, в колледже только те, кто на вечеринке. Правда, у поворота на главную дорогу я заметила в зеркале заднего вида чьи-то фары. Слишком близко. Мне сели на хвост. Неприятно на мокрой дороге. Я свернула на боковую улицу, чтобы срезать путь к дому. Преследователь свернул за мной. Я пригляделась, и сквозь дождь разглядела машину Альфредо. Решил поговорить?

Я свернула еще раз и еще. Он ехал медленно, не сигналил и не звонил. Подвозить его к дому не хотелось. Разговоров с родителями не оберешься! Поэтому я припарковала машину у обочины, но не вышла под дождь. Пусть сам мокнет, раз не смог заговорить в колледже.