Мой персональный кактус

Три часа ночи

Наконец мы вышли, и я с прежним трудом нащупывала под ногами дорожку. Альфредо явно соображал больше моего. Он усадил меня на ступеньку и разул, потом разулся сам, заботясь скорее не о грязи, которую мы могли принести в дом, а о тишине, которую мы не должны были нарушить своим появлением.

Только все его усилия оказались тщетны. Он чуть не выронил обе пары, увидев за столом моего отца. Выходит, у меня не получилось уйти тихо. Или же, встав укачать Даньку, он не нашел под окном машины или же гостя на диване. Хотя какое это имело сейчас значение… Я бессознательно заправляла за уши мокрые волосы, надеясь, что на лице нет дикой улыбки.

Альфредо не стал ждать вопроса. Или сумел прочитать его в гневном взгляде отца.

— Мы гуляли в парке.

Дурак… В пижаме… Или дура я, что не переоделась. Тогда бы действительно можно было говорить правду. А сейчас лучше бы Альфредо выдумал ложь, потому что у меня не хватало на нее извилин — похоже, все они распрямились под дождем…

— Я хотел уйти, — продолжал выдавать правду Альфредо, наткнувшись на гробовое молчание отца. — Я не могу спать. У меня жутко болит спина. Но Татьяна меня не отпустила. Мы слишком далеко ушли от машины и пытались переждать дождь под деревом. Не получилось, увы…

— Идите переодевайтесь, — сказал отец и ушел, не добавив больше ни слова.

Мы пошли в гараж. Я снова полезла в сушильную машину в поисках своей сухой одежды и чего-нибудь для Альфредо, которого покинули силы — он уселся на ступеньку у двери и спрятал лицо в ладони.

— Возьми вот это.

Он даже не поднял головы, и я услышала его сдавленный голос:

— Я так надеялся на тебя, а ты…

Он не закончил, а мне в голову так и лезло идиотское продолжение «…меня подвела». Хотелось отхлестать его одеждой по мокрой башке, но вместо этого, я швырнула ее на капот Акуры и полезла в сушильный барабан за полотенцем. Альфредо наконец зашевелился и стянул с себя мокрую футболку. Полотенце я ему не отдала. Мне хотелось самой отодрать его за уши и подергать за волосы — причинить хоть малую толику той боли, которую я вытерпела из-за его дури в парке. Он сидел безропотно, и я в итоге швырнула полотенце ему в лицо. Тогда он встал и, завернувшись в него, разделся полностью. Я не стала отворачиваться, и глаза наши встретились.

— Ты будешь сама разбираться с родителями, — прорычал он. — Мне плевать, что ты им наплетешь, но проговоришься про грибы и моего гостя, пеняй на себя.

Я прямо ахнула:

— Ты мне угрожаешь?

Альфредо покрутил головой.

— Нет. Я предупреждаю. Он опасен. Намного опаснее, чем ты можешь себе представить. И у него есть дружки, с которыми лучше не связываться. Мне не страшно за себя. Мне страшно за тебя. Я не в силах буду тебя защитить, понимаешь? Я… — он опустил глаза. — Я пытался расстаться с тобой, чтобы они не могли использовать тебя, чтобы припугнуть меня. Но сейчас, когда ты притащилась сама в мой дом, я… — Карие глаза сделались абсолютно черными. — Умоляю, молчи. Я не могу уже выйти из игры. Не могу.

Все еще в мокрой пижаме, я подошла к нему совсем вплотную. Отец не станет подслушивать, но все же…

— А если ты расскажешь Падрино, он не поможет?

Альфредо покачал головой.

— Нет, не поможет. Но будет пытаться, я это знаю. И потому не вмешиваю его в свои дела. Мне помогут только боги, больше никто…

Я сжала его плечи непонятно для чего больше — то ли поддержать его, то ли самой удержаться на ногах. Ему было страшно, и вся эта дурь с Тлалоканом, похоже, ничем не отличается от свечки в церкви.

— Чем я могу тебе помочь?

Альфредо вновь затряс головой и ткнулся в меня лбом. Ледяным, пусть уже и сухим.

— Ничем. Видишь же, что на тебя грибы тоже не действуют. Боги помогать нам не хотят.

Внутри все колотилось явно не от мокрой пижамы.

— А без богов не получится? Что я могу сделать сама?

Альфредо почти оттолкнул меня со словами:

— Переодеться. И дать мне спокойно уйти на работу. Спокойно, понимаешь? Без допроса со стороны твоих родителей и твоих воплей, что я не спал всю ночь. Я адекватно оцениваю свои силы, понимаешь?

— Понимаю.

Я отвернулась и вытащила из сушки второе полотенце. Стоять совсем уж голой перед ним я не собираюсь. Но Альфредо без спроса вырвал полотенце и принялся вытирать меня насухо. Я терпела молча его неловкие резкие движения, только одной рукой пришлось опереться на стиральную машину, чтобы не упасть.

— Я позвоню тебе днем. Если буду в состоянии, то поедем… — Он прикрыл глаза, то ли боясь сказать куда, то ли чтобы не видеть меня, но его пальцы ловко продолжали застегивать кофту сухой пижамы. — В церковь. Мне нужно помолиться…

Я чуть не выдохнула в голос. Ну, поезд тронулся… Лучше уж ставить свечку, чем жрать грибы. Лучше уж Иисус, чем Тлалок! Я аж расцеловала его на радостях, но он оттолкнул меня сильнее, чем в первый раз, и даже голос не стал контролировать:

— Ты издеваешься надо мной, да?

Я вытерла губы. Идиот!

— Хочешь есть? — спросила я достаточно грубо, пусть и тихо.

Он покачал головой.

— А спать хочешь?

Он опять покачал головой.

— Будешь, пошли!

Я схватила его за руку, свободной рукой подняла с пола свой рюкзак, и отконвоировала Альфредо к себе в комнату. Оставалось поставить будильник. Я повернулась, чтобы спросить его, на сколько его ставить, но тот уже спал. Упал чуть ниже подушки, и пришлось поднимать ему голову, чтобы подпихнуть подушку хотя бы под ухо. Усну ли я, непонятно. Спит ли сейчас отец — сомневаюсь.