Мой персональный кактус

5 ноября: ночь

Я не думала, что смогу уснуть, но уснула. Или же впала в сонное оцепенение, лишившее организм возможности чувствовать холод. Однако, как только открыла глаза, он вернулся мелкой дрожью. Или же мне просто стало безумно больно, когда пальцы Альфредо затолкали под ключицу мою гусиную кожу. В порыве я с такой силой оттолкнула его, что чуть не соскользнула в воду. Он удержал меня все за то же плечо, а, возможно, и не отпускал вообще… От страха.

Сама я не закричала только лишь потому, что сначала наткнулась на отражение в воде — ни дать, ни взять, мазутное пятно. Пятно, в которое замешали все цвета радуги, расползлось по темной поверхности подземного озера. Радуга поднималась по сталактитам, искрясь, точно бенгальские огни. Приходилось жмуриться, и темнота на краткие мгновения растворяла пугающий образ. Перед нами, прямо на воде, стояла женщина — смуглая, высокая и безумно худая. Волос под перьями совсем не было видно — и именно головной убор источал этот безумный свет.

Альфредо стиснул мой локоть с еще большей силой, чем плечо, хотя я и не пыталась вырваться — тело сковал безумный страх.

— Ты видишь то же, что и я? — дыхнул мне в ухо Альфредо.

Я не знала, что видел он, но кивнула. Я не жевала грибы — неужели было достаточно подержать их во рту? Или я проглотила один и даже не заметила…

— Ты ничего не слышишь, да?

Я замотала головой. Тишина стояла мертвая, если не считать треска, с которым световые лучи прорезали тьму пещеры. Или они мне тоже мерещились, как и женщина в перьях.

— Ты можешь описать, что видишь?

Альфредо, кажется, под грибами соображал больше моего… Срывающимся шепотом я рассказала про видение. Мои слова эхом разносились над цветной гладью озера, но женщина в перьях до сих пор оставалась неподвижной. Двигалось только отражение по воде и яркие блики по стенам пещеры.

— Мы видим одно и тоже, обалдеть, — выдохнул наконец Альфредо.

Я вжалась затылком ему в шею и простонала:

— Я выплюнула грибы.

Альфредо с такой силой стиснул мне плечи, что я, позабыв страх, рванулась вперед и по мокрым камням скатилась в озеро. Вода опалила кожу, но я сумела не погрузиться в нее с головой. Но хотя и разбивала руками мазутное пятно, оставалась на месте, точно завязла в мазуте. И вот жуткая фигура качнулась и протянула ко мне руки. Расстояние между нами сократилось за долю секунды, и я очутилась с женщиной лицом к лицу, стоя на ледяном камне. По рукам, за которые она меня держала, скользили разноцветные круги. За моей спиной раздался всплеск: один, второй… Женщина оторвала от камня ногу и в ту же секунду я увидела на ее щиколотке цепкие пальцы Альфредо. Он карабкался на камень, который увеличивался на глазах — вода отступала и женщина отступала вместе с ней. Теперь между нами было по меньшей мере шагов десять.

Альфредо так и остался у моих ног, а у меня так дрожали коленки, что я бы с радостью села на камень, но цветные блики точно приклеили меня к воздуху. Зато холод я перестала ощущать. Свет согревал, и вместо ледяного пота по мне струился кипяток.

Женщина продолжала молчать, и Альфредо не делал никаких попыток заговорить. Мой же язык распух настолько, что не сумел бы выдать даже мое имя, но меня о нем и не спрашивали. В пугающем молчании прошло минут пять, или десять… Или час… Мы точно оказались на пляже под палящим солнцем, когда хочется содрать с себя даже кожу. И именно этим я, кажется, сейчас занималась. Пальцы раздирали руки в тех местах, куда падали блики.

— Прекрати!

Альфредо завел мне руки за спину и, стиснул пальцами запястья, точно наручники надел. Я аж вскрикнула, но крик мой потонул в вопросе женщины, который громким эхом отскочил от влажных стен и потонул в ушах. Она говорила с нами по-английски. Пусть немного протяжно, но без всякого акцента:

— Что принесли вы для Тлалоканки?

Альфредо шумно сглотнул и от страха сильнее сжал мне руки, но я сдержалась, страшась нарушить повисшую тишину. Отвечать должен был Альфредо — только он знал, что мы должны были принести для Тлалоканки.

— Ничего, — выдохнул он едва слышно, и эхо тут же утроило его ответ.

— Тогда и у Тлалоканки ничего для вас нет, — ответила женщина, но эхо промолчало.

Альфредо дышал за моим ухом, точно старый пес, а я не в силах была сглотнуть заполнившую рот слюну.

— Нам ничего не нужно от Тлалоканки, — отрывисто произнес он.

Перья качнулись: женщина склонила голову на бок.

— Не может того быть! Ваши люди всегда приходили ко мне за золотом и никогда ничего не приносили взамен. Даже жалкого цыпленка. Неужели у вас тоже ничего нет? Я безумно голодна. Если вы принесете мне цыпленка, я отсыплю вам столько золота, сколько вместят ваши карманы.

Теперь Альфредо держал меня лишь одной рукой, второй он провел по своему голому бедру, будто утирал с ладони пот.

— Ты видишь, что у нас нет карманов, — голос Альфредо дрожал так же, как и его рука на моем запястье. — Мы пришли не за золотом. Мы ищем хранителей дождя, — и когда женщина ничего не ответила, добавил почти шепотом: — Пропусти нас к ним, сделай милость.

Но Тлалоканка покачала головой:

— Здесь больше нет хранителей дождя. Они ушли, забрав с собой всю воду, чтобы отсюда ушли ненасытные золотоискатели. Это озеро все, что хранители оставили мне. Вот уже полтора века я пью одну лишь воду. Принесите мне цыпленка, и тогда я дам вам все то золото, что спрятала от людей, которые жалели для меня цыпленка.

Жалостливые по смыслу слова не привносили в спокойный и ровный голос Тлалоканки никаких жалостливых ноток. А вот мне хотелось плакать, только слезы вызывал страх, не жалость.

— Нам не нужно твое золото, — продолжал Альфредо тихо. — Укажи нам дорогу к хранителям, и потом мы обязательно вернемся к тебе с цыпленком.

Теперь голова женщины склонилась к другому плечу.

— Я не верю больше обещаниям белых людей. Я укажу дорогу одному из вас, а другой останется у меня, и я верну ему свободу лишь тогда, когда получу своего цыпленка. По рукам?