Мой персональный кактус

13 ноября: закат

Очухаться от выданных доном Мариано календарных фактов не получилось даже к обеду, на который нам предложили лепёшки с толченой фасолью. Прийти в себя получилось только у тела, благодаря примочкам, которые нам сделала хозяйка. Я не сумела рассмотреть лица женщины — так получилось, что хозяйка всякий раз оказывалась к нам спиной. Однако жесткая коса и темная кожа рук выдавали в ней местную, тогда как ее муж имел в роду мало индейской крови: она отразилась лишь на цвете глаз испанца, а почернел он явно под жгучим солнцем.

Меня одели в кофту и юбку, но все равно не позволили выйти на свет, откуда доносился звонкий мальчишеский голос. А мне очень хотелось вдохнуть свежего воздуха. Голова гудела не только от доносившихся снаружи заунывных напевов на местном наречии, но и курений, убегавших в темноту каменного купола. Хозяйка оставила горшок прямо подле моей циновки, и я уползла от дыма на холодный земляной пол в самый угол: здесь глаза стали меньше слезиться.

Жилище семьи дона Мариано нельзя было назвать даже хижиной. Это была груда камней, наваленных друг на друга. В щели с улицы пробивалась растительность, и от нечего делать я начала обрывать листочки и бросала их себе под ноги. Эти камни могли когда-то служить складским помещением или даже храмом — для простого жилища здесь было слишком просторно. Я не совсем разобралась в географии нашего местоположения. Пуэбло звучало знакомо, но восстановить в памяти карту Мексики не получилось, а Альфредо рядом не было. Его уложили в гамак, растянутый между двух деревьев почти напротив входа в хижину. По ровно выложенному прямоугольнику я и судила о прошлом нынешней груды камней. Стены крепкие. Во всяком случае удары моего кулака выдерживают. После дождя из кукурузных початков возможность оказаться погребенной под грудой камней уже не сильно-то и пугала. Да и вообще, разве может произойти со мной что-то плохое в год, когда еще даже мои родители не появились на свет…

Я смотрела на дверной проем, на котором то и дело вздымалось полосатое одеяло, ничем не отличающееся от того, что мы получили от падрино. В эти краткие мгновения я видела листву ближайшего к входу дерева и веревки гамака, но не самого Альфредо. Однако одиночество меня не пугало — быть одной или с Альфредо, да какая в сущности разница! Мы все равно затеряны глубоко в джунглях и далеко во времени. Даже если мы получим от дона Мариано инструкции, как добраться до Пуэбло, то кто даст нам ответ, что делать дальше? Там же нет ни автобуса, ни тем более самолета, способного вернуть нас в двадцать первый век. А в семидесятых нас не существует. Никаких документов. Это не мы, даже если это прежние мы…

Головная боль становилась нестерпимой. Словно один камень слетел с потолка и расплющил мне макушку. Из последних сил я держала глаза открытыми. Надо выйти отсюда, не дожидаясь приглашения. Если даже мое появление не понравится хозяйке, всегда можно сказать, что мне нужно в туалет, и вообще мне никто не говорил про заключение в одиночке.

Я откинула одеяло и зажмурилась от слепящего заходящего солнца.

— Нонансинэ! — услышала я детский голос и открыла глаза как раз в тот момент, когда женщина обернулась к дому.

По спине побежали мурашки. Они понеслись тяжелее и быстрее стада буйволов — горящие красным зрачки нельзя было списать ни на какую закатную игру света. Обладательница ужасных глаз быстро отвернулась и прошипела что-то абсолютно нагому сыну. Я сумела расслышать в ответ лишь короткое «Тахтли», и мальчик бросился в чащу. Женщина же осталась неподвижно сидеть у потухшего очага. Я с трудом отвела взгляд от её спины и вздрогнула еще сильнее — гамак оказался пуст. Сердце билось в барабанные перепонки, и язык отказывался ворочаться, так что я не сумела правильно составить на испанском даже элементарную фразу, чтобы спросить хозяйку, где мой спутник?

По-прежнему, не оборачиваясь, она поманила меня к себе указательным пальцем, и я увидела выведенную на земле рыбу.

— Мичин, — произнесла хозяйка, тыча палкой в детский рисунок, и я зачем-то повторила это слово за ней.

Продолжая, слава богу, глядеть мимо меня, женщина ткнула пальцем сначала в пустой гамак, а затем указала в ту сторону, куда убежал ее сын.

— Мичин, — я коснулась пальцами рисованного рыбьего хвоста, и женщина согласно закивала.

Наверное, это слово означало на ее языке «рыбу», а это значило, что ее муж и мой Альфредо отправились на рыбалку, чтобы нам было что поесть, и сейчас мальчишка побежал звать отца, чтобы сообщить, что я проснулась. Я не спала ни минуты, но они по тишине, наверное, решили, что я уснула.

Подле хозяйки пустовал большой камень, и она приглашающе погладила его ладонью. Я села и, сжав колени, опустила сомкнутые в замок руки на темный подол юбки. Смотреть в сторону хозяйки не хотелось — у альбиносов полупрозрачные глаза, так отчего у индейцев, живущих в джунглях, не могут попадаться подобные красноглазые экземпляры? А, может, у нее просто полопались в глазах сосуды, а воображение сыграло со мной злую шутку. Хотя какие шутки после прошлой ночи и нынешнего дня? Я бы все на свете отдала за то, чтобы вся эта реальность оказалась грибным вымыслом.

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я подхватила из очага длинную палку и нарисовала рядом с рыбой гриб, но не успела произнести слово, которому научил меня Альфредо, потому что хозяйка сказала «ацтекорум» и перечеркнула мой рисунок крестом. Я подняла взгляд к ее лицу — она больше не прятала от меня глаз: зрачки действительно были красные и отбрасывали на белки кровавый отсвет. С большим трудом, чувствуя, как деревенеет от холода моя несчастная голова, я выдержала этот жуткий взгляд, и тут случилось чудо, боль улетучилась, будто ее и не было вовсе. Я растерянно улыбнулась, не в силах вспомнить слово благодарности, которому меня научил Падрино, но если мой рот молчал, то руки действовали. Я приложила ладонь к сердцу и, доведя ее до самого рта, послала хозяйке почти что воздушный поцелуй — если я ничего не путала, то «спасибо» на языке ацтеков дословно означает, от сердца через рот к тебе… Вот таким путём я и посылала хозяйке благодарность за исцеление. Вылечили ли меня кровавые глаза или другие ее шаманские примочки, кто знает, но я почувствовала себя заново родившейся.