Мой персональный кактус

Почти полночь

— Эста кларо? — спросил тио Паскуале, захлопнув у меня за спиной дверь.

Я кивнула. Пусть не сомневается — мне все предельно ясно. Я, может, и малолетняя, но совсем не идиотка. Хотя как сказать — я знала, что пожалею, что связалась с Альфредо, но не думала, что настолько…

Я кивнула снова, когда тио Паскуале продолжил глядеть на меня тяжелым взглядом. Выразить свое понимание словами я не могла. Наконец он убрал руку с моего лица и тут же схватил ею… Нет, не меня, а лопату, прислоненную к стене. Мы оказались в подсобке, в которой черт ногу сломит, а человек точно ничего не найдет даже при большом желании. Кроме этой самой лопаты. Возможно, ее заранее вытащили из общего хлама. Спросить, зачем она ему понадобилась, я не решалась, как и вообще раскрыть рот без разрешение.

— Вамонос!

Теперь он подтолкнул меня в спину. К счастью, не лопатой, и я выкатилась в следующую дверь — на улицу, параллельную той, по которой мы пришли. Что следует делать, радоваться или испугаться еще больше, я пока не решила.

— Тут недолго. Не устанешь.

Точно, особенно когда тебя тащат за локоть? Куда? К приме? А лопату зачем взял? Закончились патроны? Или устали кулаки?

Я ничего не говорила вслух, но мой похититель вдруг остановился и уставился в пустоту, а потом ни с того ни с сего перекрестился. Я отвернулась — он псих, это точно… Для моей относительной безопасности надо не только молчать, но и не смотреть на него. Он даже, кажется, молитву прочел, длинную и жаркую, и потащил меня дальше — одна улица, вторая, за угол, направо… И тут впереди замаячила церковь…

Мы остановились. Темно. Ни души. И не понять, хорошо это или плохо для меня. От тио Паскуале я уже знала, чего ожидать, а вот любая иная встреча поставила бы передо мной слишком много ужасных вопросов. Ночь. Однако холодно или нет, не разберешь. С меня текло, и любые внутренние уговоры смириться с ситуацией не помогали успокоиться ни на йоту.

Тио Паскуале перетащил меня через пустую дорогу, посередине которой устроилась на ночлег парочка псов. Впереди раскинулся огороженный низенькой оградой скверик — прицерковный парк. Сама церковь была выкрашена в какой-то теплый тон, но в темноте не особо различимый, с колоколенкой — стандартная, как во всех францисканских монастырях. Но мой провожатый явно не был стандартным. Куда он собрался меня вести? В церковь? У него совесть вообще отсутствует? Или после энного по счету убийства другие грехи за грехи уже не считаются?

Внутри все дрожало, в груди клокотало, глаза щипало, и ступать ровно я не могла, потому обрадовалась, когда тио Паскуале дернул меня вниз и усадил на скамейку, а сам, опершись на лопату, уставился на фонтан. Только бы он не ждал кого-нибудь еще… Только бы… был один…

— Он должен выйти ровно в полночь, — обернулся ко мне тио Паскуале, и я испугалась, что озвучила страшную мысль.

Что за глупость — уж думала я во-всяком случае точно не по-испански.

Я кивнула, не желая даже спрашивать, кого мы ждем. Тио Паскуале поднял лопату и вогнал в клумбу одним ударом чуть ли не по самый корешок. Ну и силища… Крутись, не крутись, не вырвешься. Да и куда бежать — вокруг такие же, как он, если не хуже. И Альфредо бросать нельзя… Что будет потом, плевать, а сейчас по одиночке мы не выберемся.

— Я буду рядом, — продолжал тио Паскуале, косясь на двери церкви. — Я много раз пытался с ним встретиться, но не увидел его даже в день мертвых. Еще парнишкой я тайком перекопал все клумбы — безрезультатно. Но раз один призрак с тобой уже говорил, то заговорит и другой, правда?

Вердад? Что «вердад»? Что «правда»? Какая «фантасма»? О чем это он? И чего так ругается? Я же ничего не сделала!

— Ты что, меня не слушала?!

У меня от неконтролируемого страха глаза сделались на пол лица. Тио Паскуале даже отшатнулся от скамейки, но продолжил говорить. Правда теперь по слову в минуту:

— Я всю дорогу рассказывал тебе о своем прапрапрадеде доне Маргарито! Ты испанский позабыла, мучача?

Рассказывал? Я была на все сто уверена, что он молится. Но ему об этом не стоит сообщать…

— Вы говорите слишком быстро для меня, сеньор, — пролепетала я, чувствуя, как ломит шею от долгого глядения ему в лицо, но подняться со скамейки я не могла. Колени дрожали не на шутку. — Вы не могли бы повторить? Помедленнее…

Голос тоже дрожал. Я сжала руки на коленях, пытаясь успокоить хоть какую-нибудь часть своего тела и попытаться открыть уши.

— Помедленнее, пожалуйста… — повторила я, заискивающе глядя ему в глаза.

Не то, чтобы мне шибко интересен ваш прапрапрадед, но это всяко лучше «беситос и отрас косас», от которых вы пока, слава всем богам Мексики, воздерживаетесь!

И тио Паскуале присел на скамейку, к моему бесконечному счастью и такому же крайнему удивлению, по-максимуму отсев в сторону, но все равно то и дело задевал меня левой коленкой и заодно локтем, когда нервно поправлял шляпу. Он выдал полный бред, поверить в который, впрочем, в сложившихся обстоятельствах я могла и даже хотела.

Этот дон Маргарито худо-бедно перебивался с воды на кукурузу и вдруг неожиданно разбогател. Да так, что смог даже купить дом в городе. Без помощи тлалоканок дело не обошлось, поговаривали вокруг. И то правда… Потому что стал дон Маргарито чураться людей — ни к себе в дом никого не пригласит, ни к другим сам не пойдет. Только в церковь исправно ходил по воскресеньям со всеми вместе, а вечерами один придет еще помолиться. А потом обойдет садик кругом, сядет на скамейку и сидит. Так и старость пришла, занемог, не мог больше в сад ходить сам, стал внука просить носить… А в день смерти велел лопату взять, но не донес внук ни лопату до сада, ни деда, умер старик у него на руках. Да на последнем издыхании все погонял — надо сундук выкопать, сундук с золотом…

Тио Паскуале усмехнулся и дернул шляпу за поля обеими руками одновременно, чтобы плотнее насадить на голову, и продолжал свой рассказ так же неспешно: