Мой персональный кактус

Все еще день

— Амакавитль…

Мне хотелось орать на все джунгли, эту чертову сельву, громкое «А» и ничего больше — произнести название этой несчастной бумаги на том языке, на котором говорит Тлалок, которому мне следовало написать письмо — с условием, что я правильно поняла сына Дона Мариано — у меня не получалось ну никак. Язык ацтеков для избранных — теперь я в этом ни капли не сомневалась. У меня от напряжения голосовых связок, пот проступил не только на шее, но и на лбу, хотя я даже не пыталась напрячь мозговые извилины. К чему? За меня тут все решали какие-то дети! Дети-монстры.

Дочери Дона Мариано, впрочем, надоело змеей болтаться на шее брата, и она теперь девочкой весело вышагивала по мою правую руку, мучая меня этим самым непроизносимым словом!

— Эль Амате! — выплюнула я в нее испанское слово, точно проклятие, и девочка-змея заткнулась. К моему облегчению.

Мальчик-амадрило не произнес за все мои мучения ни слова: он, типа, все сказал. Теперь бы еще и сделал, что было велено Доном Игнасио на неподвластным мне языке, нашел эту самую бумагу. Мы вошли в деревню тем же путём, которым меня из неё вывели: на сей раз, правда, индюшки смотрели на нас дружелюбнее, хотя меня, может, и не замечали вовсе, а любовались почти что представителями своего мира фауны и сказки. Эти домашние птицы могут в свою очередь тоже оказаться и не домашними, и не птицами. Я уже, честное слово, не верила ни в какую реальную реальность.

Девушка выбежала мне навстречу и застыла в неподдельном ужасе. Я оглянулась: и у брата, и у сестры глаза налились кровью, хотя у них еще моя кровь на губах не обсохла. Девушка живо развернулась и занырнула обратно в темноту, не сказав даже «ах!», и я с немым вопросом вновь обернулась к моим кровавым спутникам.

— Она сейчас приведёт нам старуху, — выдал парнишка флегматично.

— Зачем?

Не будут же они ее жрать? Ужас… Если я вообще способна еще испытывать чувство отвращения не только на моральном уровне. Физическое состояние тела оставалось довольно странным. Довольно спокойным для того, чтобы не броситься наутек, спасая собственную шкуру. Впрочем, мне никуда не утечь по не имеющейся здесь реке времени. Тио Паскуале предлагал утопиться, чтобы попасть прямиком в Тлалокан — но я не встретила по дороге ни одного колодца, а речка, над которой тряслась его старая «трока», затерялась непонятно в каких джунглях, мне временно недоступных.

— Она никогда не общалась с такими, как мы. Боится.

А как я-то боюсь, да только меня никто не спрашивает, хочу ли я с вами общаться, детки-не-конфетки!

Старуха не заставила себя ждать и тем спасла мою нервную систему от полного разрушения. Заговорила она первой, о чем-то понятном только моим монстрикам. Мальчишка отвечал. Потом старуха ушла в дом, а сестра уселась на порог дома и принялась швыряться камешками — к счастью, не в людей. Чем бы дитя не тешилось, только бы никого не жрало!

— Ваманос!

Это стало уже моей излюбленной командой. Я побежала за мальчишкой и тут же сбавила шаг, потому что старуха, вызвавшаяся нас проводить куда-то, еле плелась. То ли от страха, то ли от старости. А тут еще у меня за спиной раздался крик «Подождите!». Это ко мне — ну не к детишкам же! — неслась моя девушка, размахивая платьем, точно белым флагом. Да, платье было как раз-таки белым, но без вышивки — не успели добавить цветочки. Цветочки были у нее в руках. Желтенькие с красноватой серединой, черти знает, как называются. Но их вручили не мне, а девочке.

Съест? Нет, только понюхала и заулыбалась. Глаза ее, к счастью, уже потемнели и даже смеялись — над человеческим страхом.

— Переоденься! — почти что приказала мне девушка.
.
И я стала зыркать по сторонам: ни души, за исключением вездесущих индюшек и собак, которые их не гоняли. Да они даже на нас не лаяли. Видимо, чувствовали неземную силу. Я спряталась за плащ Хранителей, который закрутила вокруг меня требовательная девушка: ничего, как на пляже. Я швырнула через голову рубашку обратно пареньку, а кофту подарила девушке. Платье меня устраивало сейчас даже без цветов и без трусов. Главное — было плотное, дышало и скрывало все, что могло скрыть, кроме рук, которыми, вполне возможно, мне еще предстоит схватиться за лиану. Правда, я не особо представляла себе, как в платье пользоваться коленями, но раз старуха велела внучке меня переодеть, то это желание моего проводника получить обратно свою рубашку.

— Листас?

Да, я ко всему готова, маленький сеньор, ко всему… Меня уже, кажется, ничем не удивишь… Да, очень прошу — не удивляйте меня больше: мое сердце молодое и впечатлительное, а мне впечатлений в этом незапланированном отпуске на всю жизнь хватит, если эту жизнь мне подарят, ведь я еще как бы и не родилась. Мой век еще не настал. Это Альфредо успел родиться в прошлом столетии.

Старуха остановилась и махнула рукой — типа, дальше вы сами. Девушка взяла ее под руку и повела домой. И теперь нас провожала собака, очень похожая на Диабло, но это не мог быть он, хотя… Это мог быть он, только на год младше. Да какая собственно разница… Я сразу поняла, почему старуха не пошла дальше — здесь улица превратилась в тропинку между покосившимися домами без всякого намека на существование булыжной мостовой — к счастью, почва была сухой, а то бы съехала на заднице, точно в бобслее.

Я с тоской взглянула в голубое небо, подернутое дымкой дневного марева, и, почувствовав, как температура поднимается по моему внутреннему ртутному столбу до опасных отметок, тронула стену дрожащей рукой, чтобы не упасть — бочком, бочком, и я вместе с остальными оказалась в крошечном дворике, обнесенном глухим забором. Здесь вразнобой были свалены дрова и ведра, и только увидев в огромных чанах с водой темные волокна, я догадалась, что
мы пришли в бумажную мастерскую.

Это вымачивалась кора с этих самых чурбачков, а во втором чане ее отбелили до цвета моего платья. Женщины в длинных юбках и цветастых кофтах в три погибели разбирали над ним кору по волокнам. За их спиной висел целый занавес из коры, точно высушенные водоросли. Чуть поодаль старуха, похожая на нашу бабу ягу — с одним лишь отличием, что длинные волосы были собраны на затылке в кичку — варила кору в огромном чане, умело помешивая ее рогатиной, которую приходилось поднимать аж над седой головой. И снова ни одного мужика…