Мой персональный кактус

Уже вечер

За этими детьми не угнаться, если постоянно смотреть под ноги, боясь поранить стопы острым камнем. Они, конечно, оборачивались, останавливались, дожидались меня и только потом неслись дальше. Я скакала следом горной козой, даже не пытаясь повторять вопросы, на которые мне ни с первого, ни со второго раза проводники не пожелали дать не то что вразумительного, а просто никакого ответа. Бумага с изображением горного духа оставалась в руках мальчишки, и поэтому лично мне ничего не оставалось, как покорно следовать его плану, если он у него вообще имеется. Да хоть какой!

Джунгли по другую сторону деревни на первый взгляд ничем не отличались от тех, что вывели меня неведомыми путями к Дону Игнасио. Впрочем, я поторопилась с выводами: дорога не увела нас в заросли, а долго вела по краю обрыва. Идти стало легче, особенно, когда она пошла вниз — тут явно ездили на джипах: я заметила следы колес в высохшей после дождя земле. Ни одного камешка — грунтовка грунтовкой, можно аж танцевать! Чтобы увернуться от колких сухих веток, так и жаждущих выколоть мне глаза.

Насколько пока хватало взгляда, дорога шла вниз, пусть и виляла. Жалко, что почти нигде деревья не нависали над ней, чтобы подарить моему вспотевшему телу хоть секундную прохладу. Хотелось пить, но об этом мои спутники не позаботились, а у меня уже закончились во рту все слюни. Зато мальчишка удержал меня за руку, когда я, оступившись, чуть не завалилась на кактус, который как бы случайно вдруг вырос один-одинешенек на склоне горы. Фу… Тут бы из меня иголки никто вынимать не стал бы… И у меня снова екнуло сердце — Альфредо, где ты сейчас? И что обо мне думаешь? Ведь мы так и не объяснились по поводу ночи, проведенной вместе с тио Паскуале.

Наконец мы добежали до полянки, на которой преспокойно в гордом одиночестве пасся ослик. Он поднял к нам морду, но не найдя в нас ничего интересного, вернулся к пощипыванию травки. И я ему позавидовала: травка, небось, сочная после ноябрьских дождиков. На ощупь мягкая, она подарила отдых хотя бы моим грязным ногам. Зачем эти дети заставили меня разуться так рано, я не понимала. И ругала себя за то, что не рискнула обуться без разрешения. Стопы я даже не поднимала, не желая видеть, во что их превратил бег по горам в поисках горного духа. Я просто шаркала по траве ногами, пытаясь охладить их и немного отмыть.

Здесь должны быть люди, раз есть осел? Не успела я задуматься над ответом на вопрос, как сразу же заметила за кустами частокол с грубо сколоченными воротами. Без замка. К счастью, они еще и открывались, а то не знаю, как бы в платье через них перелезала. А лезть было зачем — я слышала плеск воды. Воды! Бегом, чуть ли не кубарем, я домчалась до ручейка, расползшегося в целое озерцо прямо у меня под ногами, которые не заметили даже наличия скользких камней, на которых в другое время я бы давно уже растянулась.

Вода, на вид кристально-чистая, на вкус оказалась наивкуснейшей. Я сложила у своих ног плащ и сандалии и чуть ли не всем лицом погрузилась в воду, а потом снова принялась вычерпывать из источника жизнь горстями. Умыла шею, стало чуть легче, а потом решила пройтись до того места, где ручеек сужался и терялся среди камней. Брат с сестрой остались на берегу наблюдать за мной с безразличным видом. И только когда я стала возвращаться, оба взяли себе по ладошке воды.

— Грасиас, — проговорила я, поняв, что это они специально сделали круг, чтобы напоить меня водой.

— Ваманос! — ответил мальчик и зашагал обратно к дороге, которая вскоре вывела нас к какому-то полю.

Земля напоминала по цвету глину, но свежие борозды указывали на то, что здесь все же что-то выращивают. Приглядевшись, я даже увидела вдалеке быков, запряженных по старинке в плуг. Я сдохну, если придется пройти все это поле. Заходящее солнце палило беспощадно, и безоблачное небо не дарило даже намёка на вечерний дождик.

Видно было, что девочка тоже притомилась. Она вдруг споткнулась и стала шарить по земле, ища способ подняться, не погубив цветы. И когда брат так и не протянул ей руку, протянула я, но вместо того, чтобы схватиться за мои пальцы, девочка сунула мне в руку ком земли. Да ёлы-палы!

— Какауэте, — пропищала эта змея в грязном платьице, оставшись сидеть в свежей борозде.

А в моей руке остался — арахис! Да точно, название же перекочевало в испанский язык из языка индейцев.

— Какауэте! — сначала обрадовалась, а потом огорчилась я, не уверенная, что эти орешки безопасно есть сырыми.

— Это для вас, сеньорита! Ешьте!

Паренёк успел отыскать еще несколько орешков, оставшихся во вспаханной борозде, ссыпал их мне в руку и бросил устало, что сейчас вернется. Затем стрелой метнулся в сторону к полосе деревьев. Я сняла скорлупки, и теперь на ладони лежало аж целая дюжина орешков. Решила угостить девочку, и та с радостью взяла сразу три, но проглотив их, тут же снова встала на колени и поползла от меня по борозде. Ищет новые! Голодная или обо мне заботится? Этих монстриков не поймёшь: доброта их опасная, подаётся всегда под кровавым соусом.

— Это подарок для вас, сеньорита!

Я обернулась слишком резко, и мое белое платье обсыпало землей. Мальчишка держал над моей головой огромный куст картошки… Ну, конечно, это была не «папас», а «какауэтас». Он ещё раз встряхнул куст, и на длинных нитях корней орехи сделались более заметными.

— Я не знаю, когда вы сможете снова поесть, — ответил он на мою благодарность.

— Сколько мы пробудем в горах? — решилась я на очередную попытку разговорить сына Дона Мариано.

Только тот снова решил не отвечать.

— Мы обязаны вернуться в деревню за «эль амате». Иначе как мы напишем письмо Тлалоку?

Он продолжал смотреть мне в глаза, потом сунул в руки арахисовый куст и вытащил из-под рубашки изображение горного духа.

— Я знаю, что делаю. Ешьте и пойдем!

Я сунула в рот парочку уже очищенных орехов. Вкус у сырых не ахти, но чувство голода сильнее страха заработать несварение желудка. Насытившись, мы побрели обратно, через воду, за забор, мимо осла обратно на дорогу.