Мой персональный кактус

Почти полночь

Мы остановились на широкой площадке, но я не ощутила прилив сил, который дарит покорение горной вершины. Просто села на теплый камень пирамиды и начала ждать, что будет дальше. В темноте мы не видели ничего, но и нас тоже не видели.

— Что ты, парень, собрался делать? — спросил Рауль, хватая Альфредо за руку, когда тот отступил почти что к самому краю.

— Оцениваю размеры танцплощадки, — кажется, совсем не шутил он. — Я не пойду вниз без танца в честь богов.

Рауль хмыкнул:

— Если вздумаешь тут танцевать, можешь уже и не ходить. Но я твои мозги не буду смывать с камня, не надейся. Вот, — он что-то протянул ему. — Я подумал, что тебе может понадобиться.

Я вытянула шею, но все равно не поняла, что Альфредо крутит в руках.

— Я предпочитаю танец, — он протянул это что-то обратно Раулю, но тот не взял. — Забери! — продолжал настаивать Альфредо. — Это музейный экспонат, я же вижу…

— Ты ничего не понимаешь, ничего, — понизил голос наш проводник, хотя, кажется, тише говорить уже было просто некуда. — Бескровные танцы тут не помогут. Даже на территории Майя цветов давно уже недостаточно. Ну, ты готов?

— К чему я готов? — почти что прорычал Альфредо.

— Ну, подумай, без чего тебе будет не так обидно жить? — в голосе этого противного Рауля слышался сарказм и вызов.

— Мне все нужно. Могу палец порезать, если уж приспичило!

— Мне ничего не приспичило. Не я туда иду. Порезать… Отрезать! То, что заживет без следа, то не жертва…

Мое сердце перестало биться: я поняла, что у него в руках: острый обсидиановый нож, который носили древние воины на случай необходимости самопожертвования, чтобы вымолить у богов поддержку.

— Мочку можно прикрыть клипсой. Ну, решайся наконец…

И Рауль снова ткнул в Альфредо обсидиановым скальпелем, который я до сих пор так и не рассмотрела в темноте. Но там точно должна быть рукоятка в виде змеи.

— Альфредо! — подскочила я, ужаленная мыслью. — Можно просто порезать ногу! Помнишь, мы читали на уроке отрывки из кодекса ацтеков? Там жрец распорол себе ногу всего лишь листом кактуса…

Альфредо усмехнулся:

— Мы проехали сегодня больше четырехсот километров. Далековато как-то возвращаться на плантацию к Дону Паскуале…

Он тоже ухмылялся. Так же противно, как и Рауль. Ацтеки хреновы!

— Не думай ничего себе отрезать! — к счастью, не закричала, а прохрипела я севшим от страха голосом. — Мы вообще можем туда не лезть. Найдем другой путь. Я вспомню дорогу к Хранителям. Я честно вспомню…

Я держала его за плечи, почти трясла!

— Можем вообще никого не искать! Останемся здесь. Да что ты молчишь?!

Он не просто молчал, он смотрел на меня остановившимся взглядом. Грибы? Их не было.

— Я пойду. Один. И ничего не буду себе резать.

— Нет, один ты никуда не пойдешь! Только вместе, слышишь?

Он мало чего слышал сейчас… Отстранил меня, сделал шаг к краю…

— Альфредо! Здесь нет курений для молитвы, все это глупо с танцами будет… Пошли так… — добавила уже одними губами.

Он обернулся, уставился на меня и проговорил губами «нет». Я отползла к другому краю, закрыла лицо руками — боги-боги, ну что мы вам сделали? Мы же без вины виноватые вместе c Хранителями. Они всего лишь защищали людей и брата…

— Отойди!

Это меня тронул за плечо Рауль. Я открыла глаза: фу, танцор стоял от меня в трех шагах. Наверное, просто вертелся, как волчок. Ну, или волк — койот, тощий, жалкий и ободранный. Да, лучше бы сеньор Гонсалес отобрал у тебя права и отправил на принудительное лечение: все бы остались живы-здоровы. Или хотя бы живы…

Я встала — коленки продолжали дрожать, и я обхватила их влажными ладонями поверх такого же влажного платья. Эти двое тем временем сворачивали или выворачивали одну из каменных плит, которая не поддавалась им слишком долго, а потом вдруг решила, что нас не жалко и подвинулась.

— Узко, но вы должны пролезть.

Да кто б сомневался! Не меньше собачьей двери в доме у Кевина! Альфредо вкрутится винтом куда угодно.

— Вот!

Теперь мы все стояли возле дырки, в которой зияла еще более страшная темнота, чем та, что разлилась в небе за нашими спинами, и я увидела в руках Рауля веревку.

— Тут триста футов глубина. Примерно. Стены будут мокрые, как в пещерах, так что не пытайтесь за них хвататься. Сначала будут ступени. Не поскользнитесь. Отобьете спину. Ну что еще? Я не буду желать вам удачи…

— А фонарик у вас есть? — спросил Альфредо, глядя на экскурсовода исподлобья.

Рауль молча вытащил из кармана жилетки то, о чем его попросили.

— Включишь уже внутри. Не то нас заметят и тогда забудьте про богов.

Альфредо кивнул и зацепил фонарик за брюки.

— Я первый, — сказал уже мне и полез.

Ноги исчезли первыми, потом и голова. Хлоп. Я стояла у дырки на коленях и видела в темноте два горящих глаза.

— Здесь не больше восьми футов. Я тебя поймаю.

Я полезла и почти сразу почувствовала руки Альфредо на своих ногах. Раз — и мы стоим нос к носу. Самое время для поцелуя. И он последовал: самый жесткий из всех, пропитанный не животной страстью, а животным страхом. Мы почти скрежетали зубами, как Рауль — камнем над нашими головами.

— Вот и все…

Это Альфредо сказал не про поцелуй, который не продлился даже минуты, а про то, что путь назад отрезан. Его просто нет. Мы либо найдем в пирамиде путь еще куда-то, либо просто умрем. Нам не пожелали удачи. Да и какая «бона суэрта» может быть у двух почти что невидимок. Рауль не станет нас караулить. Они сейчас с приятелем пойдут помянут нас текилой. И даже без соли и лайма.

Я сглотнула горькие слюни. Альфредо зажег фонарик и осветил ступени — не сосчитать, сколько их всего, все же света недостаточно. Он больше слепит, чем помогает прозреть.

— Ну что, пойдем? — спросил Альфредо так, будто у нас был хоть какой-то выбор.

И пошел вперед, держа меня за руку. Крепко. Снова до боли сжимая мне пальцы. Или у меня просто ломило все тело от сырости. Что-то сразу капнуло с потолка. Или это капелька холодного пота скатилась со лба на кончик носа и застряла на нем? Пришлось шмыгнуть. Громко. Страшно.