Мой плохой мальчишка

Глава 8

Надя

Как только выскакиваю из дома, набираю номер папы. Всегда делаю это по памяти, потому что он не записан в телефонную книгу, а после разговора сразу удаляю.

– Да, дочь?

– Привет! Я в художку иду одна. Бабушка и мама в городе. Забегу к тебе? Или ты на работе?

– Я недалеко от села, в гаражах. Технику проверяем после сева. Минут через десять подъеду. Успеешь дойти, или по дороге подобрать?

– Я раньше добегу, – улыбаюсь.

– Добро. Приходи, маленькая.

– Ну пап, опять ты за своё! Мне шестнадцать!

Смеётся в трубку, хрипло так, немного грустно, но по-доброму. Обещает скоро подъехать и отключается.

Вздыхаю и сую телефон в карман.

С папой я вижусь редко, украдкой. Лет с десяти так осмелела, что даже начала иногда заглядывать к нему домой. А до этого он приезжал ко мне в школу. Втайне от мамы. По вечерам я ему звоню, убежав в дальний угол сада, а потом тщательно чищу журнал звонков, чтобы никто не догадался.

Я скучаю по папе. Он не похож ни на строгую, холодную бабушку, с её заморочками, ни на вспыльчивую, часто срывающуюся по любому пустяку мать.

Папа простой, большой, сильный и добрый. С широким лицом, полными губами, светлыми, выгоревшими на солнце волосами, с конопушками на мощных натруженных руках. Говорит низким, размеренным голосом, часто смеётся, а иногда украдкой смахивает влагу с ресниц. Жалеет меня.

У отца новая жена – тётя Люда. Она старше папы почти на десять лет, полная, рыжеволосая. У неё есть взрослая дочь, которая уже замужем и живёт в соседнем селе.

А совместных детей у отца и его новой супруги нет. Папа говорит, уже не тот возраст, да и тётя Люда не хочет, ведь у неё уже двое внуков.

Людмила совсем не похожа на мою мать. В отличие от неё она всегда дома, ведёт хозяйство, ухаживает за огородом, за коровой и домашней птицей. Разговаривает громко, много и всегда весело. Ни разу не видела, чтобы злилась или грустила. С ней легко.

И домик у них не такой, как у нас. Застеклённая веранда, три комнатки, летняя кухонька, шторки на окнах, виноград над крыльцом. За домом: сараи, курятник, сенник. В саду большой малинник, грядки с клубникой, вдоль забора – разросшиеся кусты красной смородины и крыжовника.

Просто и без изысков. Ни беседок, ни брусчатки. Но, говоря откровенно, в этом доме мне нравится гораздо больше. Здесь свободно. Именно так. Свободно. Что бы это ни значило.

Тороплюсь поскорее добежать до знакомой улицы. Предвкушаю встречу с папой, а ещё чай с шоколадными конфетами или печеньем. Обожаю сладкое! Но дома мне его нельзя. Оно вредное, от него толстеют и портятся зубы, по словам заботливой бабушки. Но что это за жизнь без единой конфетки? Эх... Тоска, а не жизнь.

Выворачиваю из переулка, с разгона влетаю на тротуар, и чуть было не врезаюсь в высокого парня в белой рубашке. Мне нужно всего пару секунд, чтобы определить – это тот самый наглый новичок, что сегодня впервые появился в нашем классе.

– Ой! – вскрикиваю и торможу.

Захар тоже меня узнаёт. Ухмыляется, внезапно подскакивает прямо ко мне и останавливается близко-близко, так что наша одежда соприкасается.

– Привет, – шепчет, склоняясь к уху.

Втягиваю носом воздух и забываю выдохнуть. Тёплое дыхание Епифанова щекочет кожу, в ноздри бьёт непривычный, терпкий запах: взрослый мужской парфюм, пот, а ещё кровь. В школе от него так не пахло. Не было пота и крови. Всё-таки подрались с Игнатовым!

Вскидываю голову, заглядываю в лицо. Губа разбита. Распухла, в уголке запеклась коричневая корка, и блестящая алая капля блестит на том месте, где лопнула пухлая нижняя губа.

Озноб моментально проносится по внутренностям, ладони потеют, а к горлу подкатывает дурнота. Я боюсь крови, а ещё больше – чужих страданий. Просто не могу на них спокойно смотреть.

– Что случилось, Захар? Больно? – выдыхаю, лихорадочно начиная соображать, как ему помочь.

– Не-а... – тянет и улыбается.

От движения губ ранка раскрывается, и алая капелька бежит по твёрдому подбородку.

– Не ври! Идём скорее, тётя Люда должна знать, что делать! Она обработает, – шагаю в сторону папиного дома, жестом предлагая Епифанову сделать то же самое.

Он выпрямляется, распахивает глаза, и некоторое время топчется на месте в нерешительности.

– Ну идём, чего ты ждёшь? У меня мало времени.

Пожимает плечами и вальяжно, вразвалку топает за мной. На первый взгляд само равнодушие и невозмутимость, но в глазах неуверенность и удивление. Вот реально! Не ожидал, похоже.

– А ты что здесь делаешь? – спрашиваю, шагая по тротуару к знакомой калитке.

– Живу. С отцом, – кривится, указывая на дом наших соседей.

– Понятно. Проходи, – толкаю скрипучую металлическую створку.

– А ты?

– Я к папе в гости заскочила. Только ты, это... Захар, не говори, пожалуйста, никому, что видел меня здесь. Хорошо?

– А чего так?

– Ну, просто не говори, и всё.

Вновь пожимает плечами.

– Ок. Как скажешь.

– Спасибо, – пропускаю его вперёд, а сама закрываю калитку и кричу вглубь двора. – Тётя Люда! Вы дома?

– Я здесь, Надюша, папа звонил, сказал, что забежишь. На стол накрываю. Как раз пирог с вареньем испекла! – откликается она из окна.

– Я не одна. Тут мальчик со мной, его ударили, кровь идёт, можете посмотреть?

Женщина показывается на крыльце, к которому подходим и мы с Захаром.

– Мальчик? – тянет с сомнением, снизу вверх глядя на рослого Епифанова.

– Это мой одноклассник. Новый. Он в соседнем доме живёт.

– А-а-а... Сын Ильи? Ну заходите, сейчас что-то придумаем.

В это время в калитку входит папа.

– Донечка! – зовёт, расставляя в стороны сильные руки.

Сразу забываю обо всём, с визгом несусь к нему и тону в мощных объятиях.

Начинаю тарахтеть, вываливаю все свои новости, расспрашиваю, как дела у него. С ним можно так: он не требует быть сдержанной или вести себя прилично. Мой папа.