Мой ректор - темный Властелин

Глава 7

— Раздевайся, — говорит магистр темных искусств. Уважаемый ректор величайшей Академии. Обладатель ледяного сердца, черного, как бездна, глаза и жуткой, отполированной до зеркального блеска маски.

— Да вы с ума сошли! — вырывается у меня. — Опять?! Я же только что ясно сказала, что не буду с вами… этого делать!

Фон Берн просто смотрит. И в его глазах нет ни досады, ни насмешки, ни желания. Лишь плоское, безразличное ожидание. От этого взгляда, более унизительного, чем любая похоть, я инстинктивно скрещиваю руки на груди, прикрываясь, и задираю подбородок, пытаясь сохранить хоть крупицу достоинства.

— Раздевайся, — произносит магистр. – Ты промокла до нитки и должна переодеться. Пока не заболела.

Прежде чем я успеваю что-то возразить, воздух вокруг меня сгущается. Тени в углу кареты шевелятся, тянутся, сливаются и из них возникает аккуратная стопка чистой, сухой одежды. Это форма Академии – белая рубашка, темная юбка, жилет. И сверху ложится длинный, теплый плащ. Невероятно.

Я кошусь на ректора.

– Какое вам до моего здоровья? – спрашиваю я. – Вы все равно убьете меня через полгода.

– В моих интересах не позволить тебе умереть раньше срока.

В горле встает тяжелый ком. Мне правда холодно, правда дрожу и еще немного – заболею, а сейчас не время болеть. Мне еще надо придумать, как спастись. Но все постепенно.

— Вы… вы должны отвернуться, — выдавливаю я.

— С чего бы вдруг?

— Потому что вы мужчина, а я… — голос срывается. — Боже, неужели это надо объяснять? Просто… отвернитесь.

— Ты меня не смущаешь.

— Вы смущаете меня!

– Это твои проблемы.

Мои проблемы? Смотрю на стопку сухой одежды, потом на магистра.

Спокойно, Анечка, дыши как можно глубже. Главное, никто тебя насиловать не собирается (не собирается же?), и ты возвращаешься в Академию, как и хотела, и в ближайшие полгода никто тебя не убьет. Надо решать проблемы по мере поступления. Сейчас надо переодеться в сухое.

Осторожно я стягиваю с плеч тяжелый, насквозь промокший плащ. Он падает на пол кареты с глухим шлепком. Ладно. Пусть. Пусть Фон Берн не отворачивается. Все равно он ничего не увидит. У меня есть план.

Накидываю на плечи сухой плащ — огромный, теплый, но чистый и сухой. И теперь, укрытая этой темной тканью, я начинаю медленно, с трудом стягивать с себя мокрую, холодную рубашку. Движения скованные, неловкие. Ткань прилипла к коже, как же холодно.

Официально — это самое неловкое переодевание в моей жизни. И самое стыдное. Потому что ректор наблюдает и меня трясет не только от холода, но и от его взгляда.

– Так что за ритуал? – спрашиваю я, с трудом высвобождая одну руку из мокрого рукава. — Зачем вам понадобилась попаданка?

Выбравшись из рубашки и сбросив ее из–под плаща, я хватаю сухую. Надеваю, путаясь в пуговицах. А Фон Берн все смотрит и молчит, словно и не слышал моего вопроса.

– Вы тоже меня поймите, – говорю я, отчаянно пытаясь заполнить тягучую, невыносимую тишину. – Мне ж правда страшно. И хочется хотя бы знать, почему вы собираетесь меня убить. И почему вы так плохо относитесь к попаданкам. Мы ж ничего вам не сделали.

Признаться честно, я не верю в свою смерть. Ну вот не укладываются в моей голове слова «смерть» и «Аня Захарова». У меня есть полгода. Целых шесть месяцев! За это время можно столько всего успеть. Надо только не паниковать, все хорошенько обдумать, подготовиться и сбежать. Я сбегу. Обязательно сбегу. И выживу. Но ректор пускай пока считает, что я отчаялась и смирилась со своей «неизбежной» участью.

Под плащом я наконец натягиваю сухую юбку, избавляясь от промокшей.

— Я готова, — говорю я, выныривая из–под плаща и аккуратно складывая свою мокрую одежду в бесформенный комок. — Что дальше?

Вдруг ректор приближается. И вот уже в один миг он сидел напротив, а в следующий его пальцы уже обхватывают мое запястье.

Прикосновение обжигает. Не теплом, а своей внезапностью и абсолютной, железной силой. По моей коже пробегает резкая дрожь. Я поднимаю взгляд на его лицо. В котором до сих пор нет ни злобы, ни торжества, ни раздражения. Все то же ледяное, абсолютное спокойствие. А мне от этого спокойствия становится в тысячу раз страшнее, чем от любой ярости.

– Если сделаешь хоть шаг из Академии, – произносит он ровно, – если попытаешься сбежать, то я тебя найду и посажу под замок до самого начала ритуала.

Мое сердце пропускает удар, замирает, а потом начинает колотиться с бешеной силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Он… он знает. Чувствует? Или просто предугадывает? Я сглатываю, ощущая, как пересыхает во рту. Нет. Нет, ты не найдешь. Я буду умнее. Я буду осторожнее. Я сбегу. Я выживу. Обязательно выживу.

— Ты поняла меня? — говорит он тише, но от этого становится только страшнее.

И я заставляю себя поднять подбородок и встретиться с ним взглядами.

— Да, — говорю я, и мой голос звучит на удивление четко. — Я вас поняла, магистр Фон Берн.

Отлично поняла. Поняла, что ты чудовище, которому плевать на чужие жизни. Поняла, что ты ледяное чудовище, которое без сожаления убьет меня через полгода. Ну так берегись, магистр. Я не просто сбегу. Я сорву твой несчастный ритуал. Я выживу. Во что бы то ни стало.