Мой ректор - темный Властелин

Глава 12

– Профессор, у меня целых девять единиц темной магии, – говорю, вскидывая подбородок. – Вы знаете хоть кого–то, у кого больше?

– У меня больше, – замечает Фон Берн.

Кто бы сомневался.

– Я не блондинка, – продолжаю, – не боюсь крови. Почему вы снова выгоняете меня?

– Ты много болтаешь, – Фон Берн взмахивает рукой, и ко мне снова ползут тени.

– Да за что вы так…

– … со мной, – договариваю уже в коридоре.

Как же он меня раздражает. Невыносимый, злой, самодуристый. Ладно, раз уж с лекции меня турнули, займусь отработкой.

– Анна, почему вчера не пришли за тряпкой? – меня встречает Вышибала, сует в руки тряпку и ведро.

Даже забавно, что именно громила–препод по боевой магии отвечает за дисциплину у студентов и выдумывает им наказания.

– И переоденься, – говорит Вышибала. – Сейчас ты уборщица, а не студентка.

Через какие-то пять минут хожу по Академии, в халате и синей косынке и лениво вожу тряпкой по полу. У нас Академия магии, а полы моем руками.

– Очаровательная попка! – слышу за спиной и оборачиваюсь на довольного Питера.

– Спасибо, знаю, – устало откликаюсь я. – Я весь одиннадцатый класс качала ее на физре, пока другие в волейбол играли.

Питер теряется. Ожидал, что я засмущаюсь и покраснею. Эх, еще неделю назад так бы и было.

– Физра? – не понимает рыжий. – И что такое «волейбол»?

– Игра такая. Тебе бы понравилось. Там надо мяч через сетку перебрасывать.

– Ты иногда такие странные вещи говоришь.

То ли еще будет.

– Тебе помочь? – спрашивает Питер. – Меня ж тоже на темную магию не впускают.

Вдвоем с Питером быстро домываем первый этаж, и я направляюсь в библиотеку, чтобы подумать над побегом, как вдруг воздух вокруг меня меняется. И тени… они шевелятся. Тянутся, сливаются, ползут по стенам, по полу. Наконец тени набрасываются на меня, поглощая.

Одно моргание, и я стою на ковре в темном кабинете. Кабинете ректора.

Испуганно оглядываюсь по сторонам, и взгляд натыкается на маску. Он здесь и смотрит прямо на меня. Меня колотит от неожиданности, в висках пульсирует. Фон Берн делает шаг. Еще один. Движется медленно, а я все тихонечко отступаю. Да что происходит–то?

И вот он нависает надо мной, а я в этой дурацкой одежде уборщицы и засаленной косынке я чувствую себя вдвойне уязвимой, беззащитной, стремной.

— Что я здесь делаю? — спрашиваю я, собирая всю храбрость, какая еще осталась, и заставляя себя встретиться с его жутким взглядом.

Ничего не понимаю. Ректор выгнал меня при всех, унизил, а теперь… вызывает на ковер? Наедине. Зачем?

— У вас разве не идет лекция? — продолжаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Неужели вы оставили своих… десятерых избранных ради того, чтобы пообщаться со мной?

Ректор не отвечает. Просто делает еще один шаг ближе. Я вздрагиваю всем телом, инстинкт кричит «беги!», но ноги приросли к полу. Я продолжаю отступать, пока спиной не упираюсь в холодную стену. Вжимаюсь в нее, почти не дыша.

Магистр останавливается в сантиметрах, и поднимает руку.

Что он делает? Что…

Он кладет ладонь мне на щеку.

— Что вы делаете? — шепчу я, голос срывается. — Я вас не понимаю, я…

Его большой палец медленно проводит по моей скуле, очерчивая ее контур. Движение исследующее, почти нежное, и от этого внутри все сжимается в тугой, болезненный узел. Потом палец скользит ниже, к уголку моего рта, слегка касается губы, будто проверяя ее мягкость. Сердце колотится, а в груди перехватывает.

Затем его рука уходит, скользит назад, на мой затылок. Пальцы находят узел моей косынки. Одним легким, точным движением он развязывает его. Косынка соскальзывает, падает бесшумно на пол. Мои волосы, освобожденные, раскидываются по плечам.

Ректор отступает на полшага, чтобы осмотреть меня. Он медленно скользит взглядом от моих теперь распущенных волос к лицу, к телу, спрятанному под синем халатом уборщицы. У меня кружится голова. Дышать тяжело, воздух входит в легкие короткими, прерывистыми рывками. А ректор все молчит.

Я не могу. Меня трясет. Я…

Зачем? Зачем развязал косынку? Зачем позвал сюда?

— Профессор, — выдавливаю я, стараясь вернуть хоть крупицу самообладания. — Чего вы от меня хотите?

— Ты покрасила блондинок, — произносит он наконец, и его рука снова тянется к моим волосам.

Его пальцы погружаются в пряди у виска. Он медленно перебирает их, и кажется проходит вечность. Потом его рука скользит к затылку, сжимается и он запрокидывает мою голову назад, обнажая шею. Уязвимую, беззащитную.

Мне страшно. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, в которых, наверное, читается чистейший ужас. Сердце бешено колотится, отдаваясь в висках. Как это прикосновение может быть одновременно таким властным, таким опасным… и таким… Я стискиваю челюсти, задерживаю дыхание, стараясь не выдать дрожь, которая рвется наружу.

— Ты покрасила их в свой цвет, — заканчивает ректор, и его пальцы сильнее сжимают мои волосы на затылке, прижимая к стене.

И что с того? Будто у меня какой-то особенный цвет? Просто темно–русые. Таких полно…

Продолжая сжимать мои волосы, Фон Берн приближается еще, прижимая меня к стене всем телом. От этого вся внутренность скручивается в один тугой, горячий комок. Он нависает надо мной, и его маска — холодная, блестящая — теперь прямо перед моим лицом. Он смотрит. Молча. Его другая рука поднимается, и большой палец снова проводит по моей щеке, затем по губам. Жест властный, собственнический, лишающий последних остатков воли.

Где-то глубоко внутри, сквозь страх, пробивается странная, стыдная теплота. Меня трясет. Я напугано сглатываю, зажмуриваюсь, но тут же, силой воли, заставляю себя открыть глаза. Нельзя показывать слабость. Не перед ним.

— Позвольте мне присутствовать на ваших лекциях, — шепчу я. — Раз у меня осталось полгода… я должна учиться. В том числе темной магии. Я… имею на это право.