Мои руки творят Вендетту

Начало

Осень вцепилась в этот город раньше, чем я успела застегнуть куртку.

Загородный дом отца всегда казался мне склепом. Даже при маме. А сейчас, когда её нет уже... неделю? Нет. Девять дней. Я перестала считать после похорон, потому что числа имеют привычку врать. Им будто нравится делать больно: «Прошла всего неделя, а ты уже хочешь забыть».

Я паркую машину на гравии. Двор чавкает под тяжестью ливня. Небо расквасилось в серую кашу, и дождь хлещёт по лобовому стеклу так, будто хочет выбить его изнутри.

— Чёрт.

Мой голос тонет в шуме воды.

Я выхожу из машины, и осень набрасывается на меня сразу всем телом. Холод проникает под джинсы, забирается за воротник. Я не бегу. Зачем? Дом от этого не станет теплее. Волосы слипаются мокрыми прядями, стекают на лицо, смешиваясь с тем, что я не позволю себе назвать слезами.

Дом живой. Он дышит щелями в старых окнах, выдыхает дым из трубы, которая давно не чищена. Отец сидит внутри. Я знаю это по свету в гостиной.

Он вызвал меня.

«Приезжай. Срочно.»

Три слова в сообщении. Ни «пожалуйста», ни дочка, ни даже намёка на то, что я для него ещё что-то значу после того, как маму...

Я поднимаюсь на крыльцо. Ступени скользкие. Мои пальцы сжимают ручку двери. Она холодная. Мёртвая.

— Я здесь, — говорю я, перешагивая порог.

В прихожей пахнет сыростью, старым деревом и почему-то табаком. Мама ненавидела этот запах. А я теперь ненавижу всё, что она ненавидела. Мне кажется, это единственный способ держать её рядом.

— Равена.

Голос отца доносится из глубины коридора. Он не вышел встретить меня. Конечно.

Я стягиваю куртку, вешаю на крючок. Вода капает с подола на дощатый пол. Тёмные лужицы расползаются, как кляксы.

— Ты сказал «срочно», — мой голос ровнее, чем я ожидала. — Я приехала. Говори.

Он сидит в старом кресле у камина, который не горит. Почему-то это бесит меня больше всего. В доме холодно, как в склепе, а он даже не развёл огонь. Лицо отца в полумраке выглядит вырезанным из дерева — жёстким, неподвижным.

— Сядь, — говорит он.

— Не хочу сидеть.

— Равена.

Он произносит моё имя так, будто пробует его на вкус. Будто сомневается, имею ли я право его носить.

— Я не для того тебя вызвал, чтобы спорить.

Я остаюсь стоять. Пусть видит. Пусть смотрит на мокрую, злую, не сломленную до конца девчонку, у которой забрали мать, а теперь, похоже, хотят забрать что-то ещё.

Отец протягивает конверт. Обычный. Жёлтый. Ни печати, ни имени. Только надломленный угол.

— Возьми, — голос у него севший, будто он долго молчал. — Здесь... многое. Я объясню, когда прочтёшь.

Я не беру. Смотрю на его пальцы — они дрожат. Отец никогда не дрожал. Даже когда маму увозили в последний раз, он стоял столбом.

— Что это?

— Потом, Равена. — Он суёт конверт мне в руки, почти силой. — Спрячь.

Дождь за окном вдруг меняет ритм. Барабанит жёстче, злее. Отец резко оборачивается к окну, вглядывается в темноту. В мокрое стекло.

— Пап.

— Молчи.

Он не смотрит на меня. Он смотрит туда, на забор. На дорогу. Я делаю шаг к окну, но он перехватывает меня за плечо — пальцы впиваются до синяка.

— Я сказал — молчи.

— Ты кого-то ждёшь?

— Заткнись, прошу тебя.

Он не просит. Он приказывает. И это хуже всего.

Отец снова смотрит в окно. Я краем глаза вижу: за забором, сквозь завесу ливня, движутся две тени. Парни. Быстрые. Тяжёлые. Их фигуры размазываются по серому, но они идут прямо к нашему дому.

— Идут, — шепчет отец. Не мне. Себе.

А потом делает то, чего я не ожидаю.

Он подходит к книжному шкафу. Старому, дубовому, который стоял здесь всю мою жизнь. Я никогда не видела, чтобы он его трогал. А он вдруг упирается плечом, и шкаф с протяжным скрипом едет в сторону.

За ним — пустота. Темнота. Пролом в стене, как чёрная рана.

— Лезь, — командует он.

— Что?!

— Лезь, Равена. Быстро.

Я не двигаюсь. Смотрю на этот пролом, на паутину по краям, на то, как отец хватает меня за руку и буквально толкает внутрь. Конверт я всё ещё сжимаю в кулаке.

— Спрячь, — шипит он мне в лицо. — Не потеряй. Бумаги... всё, что там. Поняла?

— Папа, что происхо—

— Заткнись! Молчи, слышишь?! Ни звука. Ради бога, молчи.

Он захлопывает шкаф.

Я в темноте. Пахнет пылью, сыростью, старым деревом. И — еле заметно — медью. Или это мне кажется?

В щель между корешками книг и стеной падает полоска света. Маленькая дырочка. Я прижимаюсь к ней глазом и вижу гостиную. Отца. Он оправляет рубашку, проводит ладонью по лицу — будто стирает страх.

А потом в дверь стучат.

Три удара. Коротких. Тяжёлых.

Отец идёт открывать. Я вижу его спину. Как распрямляются плечи. Как он делает шаг.

— Добрый вечер, — слышится голос. Чужой. Слишком спокойный.

— Входите, — отвечает отец.

И в следующую секунду — два глухих выстрела.

Я не понимаю, что это, пока тело отца не оседает на пол. Сначала колени. Потом грудь. Лицо я не вижу — только ноги, которые подкашиваются, и руки, которые ещё пытаются за что-то ухватиться.

Лужа под ним растёт слишком быстро. Не вода.

Мой рот открывается, но из него не выходит ни звука.

Я вжимаю кулак с конвертом в грудь и смотрю в маленькую дырочку на то, как двое входят в дом. И как один из них закрывает за собой дверь.

Я слышу их дыхание. Гулкое. Чужое.

— Чисто?

— Смотри сам.

Двое. Голоса низкие, безликие. Такие бывают у людей, которые не называют имён, потому что им не представляются.

Один идёт налево. К кухне. Я слышу, как открываются ящики. Как что-то падает на пол. Второй — в гостиной. Шаркает ботинками по паркету. Останавливается у кресла, где минуту назад сидел отец.

— Он один был.

— А машина во дворе?

— Его, наверное.

Пауза. Тяжёлая.

— Ищи.

Они ходят по дому. Открывают двери, заглядывают в спальни. Мою. Мамину. Ванную. Я слышу каждый шаг, каждый скрип половицы. В щель вижу кусочек комнаты: край дивана, ножку стола, лужу на полу, которая уже не растёт. Тела отца не видно — только его ноги в домашних тапках. Одну. Вторую, наверное, заслоняет кресло.