Мой самый нежный дракон

Глава 1. Истинный, чтоб его

Мой истинный спасал свой мир, и на меня ему было плевать.

Звучит как начало плохого анекдота, а это просто моя жизнь.

Где-то там, за миллионы километров отсюда, самый могущественный дракон вселенной закрывал собой целую планету, прекрасный, огромный, легендарный.

А его истинная пара сидела на ржавой орбитальной станции, кормила червей в инкубаторе и считала дни.

Сто восемьдесят два. Сегодня шёл сто восемьдесят третий.

Полгода назад он усадил меня в спасательную капсулу. Сам. Своими руками. Проверил каждый ремень дважды, коснулся губами моего лба и сказал своё бессмертное «так будет безопаснее».

А потом развернулся и шагнул в воду, под чёрное от вражеских кораблей небо, и даже не обернулся.

Спрашивал ли он меня, хочу ли я в капсулу? Нет.

Спросил ли хоть раз за полгода, жива ли я тут вообще? Тоже нет.

Истинная связь, говорили они.

Величайший дар, говорили они.

Душа узнаёт душу, два сердца бьются как одно, вечная любовь, написанная в самой воде.

Никто только не уточнил, что дар может выглядеть так: ты просыпаешься каждую ночь от того, что сердце рвётся к нему через половину галактики, а он за сто восемьдесят три дня не прислал даже захудалой весточки.

Жив. Я знала, что жив.

В том и беда с истинной связью: его сердце билось во мне, ровное, сильное, спокойное.

Спокойное!

Он там, видите ли, прекрасно себя чувствовал. Спас свой драгоценный мир, стал героем, легендой, Хранителем, и сердце его стучало размеренно, как у существа, у которого всё в порядке.

А моё колотилось, ныло и звало. Каждую ночь. Особенно в три тридцать три, не спрашивайте почему, я пыталась понять и бросила.

– Он вернётся, – сказала я отражению в тёмном стекле инкубатора. Рыжая женщина с упрямым подбородком посмотрела на меня с большим сомнением. – Ну или я сама к нему прилечу и выскажу всё в его прекрасное золотое лицо.

Отражение выразительно молчало. Отражение помнило, что денег на билет через половину галактики у нас нет, корабля нет, а есть только гордость, две степени и сердце, которое предательски подпрыгивало от каждого шороха воды в трубах.

Вот как сейчас.

Вода в кране дрогнула. Я услышала это всем телом, кожей, затылком, той самой невидимой нитью, которая полгода тянулась от меня в пустоту. Звук был не из тех, что издают старые трубы. Глубокий. Живой. Тёплый.

И нить натянулась.

Я застыла, не дыша, боясь спугнуть, потому что за полгода научилась не верить собственному сердцу. Оно уже ошибалось. Сто раз принимало гул двигателей за его шаги, скрип обшивки за его голос, и каждый раз я падала с высоты этой надежды и собирала себя по кусочкам заново.

Но нить тянуло. Сильно. Близко.

Невозможно близко.

Кран фыркнул, плюнул, и вода из него вдруг хлынула не вниз, а вверх, невесомой сияющей лентой, закружилась по лаборатории, рассыпая бирюзовые искры, и моё глупое сердце, моё бедное измученное сердце грохнуло о рёбра так, что потемнело в глазах.

– Нет, – прошептала я, отступая. – Нет-нет-нет. Сто восемьдесят три дня. Ты не можешь просто взять и…

Вода взвилась столбом посреди лаборатории, раскрылась, как занавес.

И он шагнул из неё.

Огромный. Настоящий. Наглый. С мокрыми чёрными волосами и этим своим невозможным лицом, по которому я полгода умирала каждую ночь и которое сейчас захотелось расцарапать.

– Здравствуй, моя истинная, – сказал он.

И я запустила в него инкубаторным журналом.