Мой самый прекрасный кошмар

Глава 2. Новости бывают разные

-Очнулась, очнулась, Эдди, зови папу! Потом насмотришься, беги скорей!
Тия с усилием приподнялась на кровати. Ее замутило от контраста физической слабости (тяжело было даже провести рукой по синей хлопковой простыне) и необычного ощущения внутренней переполненности, вряд ли вызванного мелкими грешками с питанием. Радостное лицо матери в мгновение приняло шутливо обеспокоенный вид.
- Яя, уже навострилась на новые подвиги? – Мягко, но решительно теплые руки поправили сползшее одеяло. Тиберия усмехнулась про себя – на большее не хватило сил. Мама даже сейчас не упускала случая подколоть любимую дочурку. Каждый нормальный родитель мог бы хоть немного побеспокоиться за свое дитя, пусть даже не единственное. Если бы девушка могла свободно генерировать слова в предложения и с помощью голосовых связок воспроизводить все, что вздумается, то в мгновение завязалась бы привычная забавная перепалка, в которую быстро бы втянулся и маленький Эдди, и папа, судя по ароматам, готовивший сейчас баклажаны на кухне.
– Эх! – Тяжело вздохнуть пришлось тоже мысленно.
Тие всегда нравились эти больше дружеские, чем родительские отношения. Поддержка мамы многое для нее значила, особенно в годы мытарств среднего звена городской школы. Самое забавное заключалось в том, что как раз с одноклассниками у Тии никаких проблем не было, да и в принципе по определению быть не могло. В городке поколениями все друг друга знали с пеленок и из-за трудностей с переездами и поездками максимально старались, не портя жизнь другим, не портить ее и себе. Об этом «девизе вселенского размаха» часто напоминал Эдику папа в порыве отеческой сентиментальности.
Еще одним важным элементом, накрепко связывающим всех жителей друг с другом, был общий источник родовой магии. Старые длинные легенды, больше походившие на прескверные сказки, которые мама (не без садистски-мазохистского удовольствия) рассказывала Тие на ночь все детство, определенно путались в своих показаниях.
История в принципе как предмет не пользовалась успехом: в школе на уроках дети откровенно засыпали или игнорировали несчастную учительницу, вечно поправляющую дрожащей рукой имиджевые роговые очки на длинном носу. А совсем недавно папа за семейным ужином, зачитывая сводку новостей, объявил, что недавним указом Совета был упразднен последний стоящий центр исторических наук. Тиберия тогда, попутно уплетая папин фирменный салат, с притворным торжеством поглядывая на мать, долго и упоительно вслух рассуждала о том, что, когда тирания полулегендарных-полубредовых сочинений престарелых маразматиков  окончательно повержена, наконец-то нечем будет мучить детей: традиция нагонять на сон грядущий  кошмары невинным малюткам уйдет в прошлое.
Такие длинные монологи Тии, обычные для семейного круга, стали бы настоящим открытием для бывших школьных друзей девушки. Как будто неприступный барьер всегда стоял между большинством ее знакомых и самой Тиберией. Благо неразговорчивость никогда не заставит никого особенно усердно к тебе докапываться, как выяснилось в ходе затяжного эксперимента длиною во все обучение в общеобразовательной школе.
Главной отдушиной девушки было общение с мамой, на втором месте – папа и маленький братец, на третьем – Лика, лучшая подруга Тии. Последние три года ведущими были только первые две позиции: старшая приятельница несколько лет назад переехала в столицу для поступления в магическую академию.
Тиберия приходила навестить подругу, когда та восстанавливалась после своего обряда инициации. Пришлось со всей возможной снисходительностью отнестись к капризным просьбам Лики в стиле «подай/принеси», смахивая все на обычную для больного человека вредность.
(Кто знал, что восстанавливаться на самом деле, черт возьми, тяжело!!)
Дотошные вопросы о самом обряде, так тревожащие Тиберию, остались с чересчур уж туманными ответами, еще больше подогревающими любопытство, и так разыгравшееся не на шутку. К немалому огорчению об инициации тогда не удалось узнать ничего нового. Зато Лика с лихвой отплатила не особо энергичным, но счастливым щебетанием про поступление в академию, о том, как же она рада смыться наконец из этого дремучего захолустья, ведь теперь, после инициации, уровня магии хватит с лихвой на адаптацию к источнику столичного Храма:
 «… новые люди – новые связи! Вот оно счастье! ... Представляешь, как будет здорово, когда придет и твой черед. Ты приедешь поступать, а я уже тут как тут, все и всех знаю… Ну что ты скуксилась, со всеми тебя перезнакомлю, хватит сидеть ниже травы! Столица, встречай своих героев! ...».

Вспоминая тот знаменательный разговор о будущем, Тия не испытывала то же волнительное предвкушение, которое чувствовала в тот вечер в спальне приятельницы, заразившись ее бешеным энтузиазмом. Подступившая с улицы темнота помогла девушке, немного потерявшейся во времени из-за долгого сна, точно определить наступление сумерек.
Папа с брыкающимся Эдиком вышли из комнаты с полчаса назад. До этого бегства один кормил Тию с ложечки тушеными баклажанами, которые отныне стали ее любимым блюдом, другой прыгал вокруг и смешно обзывался. После каждой  прошептанной угрозы сестры (по типу «ну погоди, маленький чепушилка» или «вот приеду из магической академии, если поступлю, узнаешь на личном опыте, как взрослые тетеньки над немощными издеваться могут») уровень заливистости и громкости смеха Эдди увеличивался в несколько раз. Отец долго крепился, пытаясь-таки скормить Тие остатки рагу, но потом тоже сдался, присоединившись всеобщей вакханалии.
Минуты две никто не замечал прислонившуюся к дверному косяку мать. Тиберия, чувствуя себя намного лучше после еды, тихо смеялась, наблюдая за диким танцем брата (сам он со всей детской серьезностью всегда объявлял его как «авторский») и было начала кивать в такт громким хлопкам отца.
Печальный взгляд матери, направленный как будто и на их маленький шабаш, и куда-то вдаль, подействовал на Тию бодряще внезапного ледяного душа. Улыбка угасла.
Уловив перемену в общем настроении, отец перестал изображать шквал аплодисментов танцору, который, по правде сказать, ничего не заметив, продолжал скакать с воплями по комнате. Мать медленно подошла к кровати и присела на стоящий тут же стул, пододвинув его попутно поближе к изголовью. Когда за великим артистом и его главным фанатом, наконец-то, захлопнулась дверь, опасения Тии, которая была встревожена повисшей в воздухе горечью с приходом самого дорогого ей человека, оправдались.
Ей казалось, что страх пропитал все вокруг. От резко ударивших тяжелых эмоций сбилось дыхание.
 – Мама – слово прозвучало слишком жалобно, слишком.
Тиберия, не зная зачем, потянулась стереть с дорогого лица медленно катившуюся слезу, не заметив, что уже давно плачет сама. Ее слабую руку остановила мамина.
 – Не надо дорогая. Все в порядке. Мне просто больно отпускать тебя. – Шепот тоже был пропитан тихой грустью. – Разве тебе еще не донесли наши герои? –
Мама, справившись с собой, слабо улыбнулась.
Тия почувствовала облегчение, ловя ее посветлевшие эмоции.
Стоп. Что донесли?
- Что случилось? Кто-то умер? Я, конечно, не очень-то любила старого ослика тети Нины, ведь, помнишь, он подарил мне в вечную память тогда здоровенный синяк, но так быстро покинуть мир живых… -
Тиберия добилась своего: мамин смех перебил поток ее ненатуральных огорчений.
- Как? Тебе не жалко несчастного? –
Девушка уже почти не чувствовала так напугавших ее сначала разговора эмоций.
– Все куда проще, чем ты уже себе насочиняла, моя сказочница. -
(Тия с поднимающимся весельем обнаружила, что теперь усмехаться может сколько угодно.)
Но фраза, прозвучавшая после, полностью объяснила причину и маминого душевного расстройства, и, возможно, стала роковой в судьбе Тиберии Сол.
- Они прислали ответ. -