Мой слуга, божество и я. Дневники семи памятных дней

Глава 9. Тот самый день

Эпизод 1. <3-й день> Объявление

" Утро третьего дня выдалось хорошим утром. Лёгкая усталость ощущалась в кровати, но её как рукой сняло, когда я вспомнила нашу с Егором вчерашнюю прогулку в мелких, пускай и довольно обрывочных деталях… Улыбнулась.

"Доброе утро, мир!" — пролетела мысль у меня в голове. И я припеваючи оделась, умылась, расчесалась и, в общем, всё то, что полагалось выполнить каждой уважающей себя девушке до работы.

Утренняя планёрка с управляющей была и сегодня. Гертруда Александровна сообщила гордым и громким тоном сдержанной радости:

— Сегодня день первого бала, очень загруженный день, когда все должны выложиться... что говорится, по полной.

В рядах девочек-служанок пошло оживление — и я абсолютно разделяла его со всеми! Вокруг меня волнами плескало море сдавленных возгласов и потаённых голосов сердец: восторженных, мечтательных, встревоженно-суетливых...

День первого бала! Ничего себе! Бал... Настоящий бал, как во снах... Но мне попасть туда не светит. Не в роли гостьи уж точно. Ах, как же жаль!!

…Невероятно и невозможно всё это с самого начала, ещё с приглашения меня, Мирославы Брониной, на празднование летнего солнцестояния: оно точно пришло ко мне по какой-нибудь чрезвычайной, вопиющей ошибке! Или нарочно... Да кто ж послал его? Да и за что, и зачем так издеваться над человеком? И как досадно теперь!..

Ожидания не оправдались; всё рушится, рушится... Не на балы, на труды пригласили вы! Приманка, пустышка, обман... Посадили на крючок! Что и сказать ещё — ловко!

И снова подготовка к завтраку; затем отстоять свою смену за трапезой высшего света персон, не обделив чутким вниманием никого из дорожайших гостей Подлунного замка; снова мытьё посуды... И вновь подготовка — теперь уже к праздничному обеду. Да, этот сказочный день грозился зажать меня в тиски сильнее, чем первый и второй вместе взятые! "

Эпизод 1.2 <3-й день> (8-й экстра эпизод) Визит

Стройный молодой человек, одетый в чёрный парадный плащ поверх того же цвета нарядных рубашки и брюк, постучал в дверь главного кабинета Подлунного замка.

— Войдите, — донёсся до него мягкий, приятный женский голос.

Юноша зашёл в кабинет. Его хозяйка, ухоженная женщина лет сорока пяти, в графитовом вязаном платье, уже сидела в кресле за чашечкой утреннего чая (она никогда не пила кофе) и читала, укрывшись любимой шалью. Мягкая ткань покрывала её плечи и грудь облачком нежно-сиреневого оттенка, кое-где сбираясь лёгкими складками, точно морская пена. Утренний свет, падающий из окна сквозь полупрозрачный тюль, окутывал её образ золотисто-тёплым сиянием, делая короткую пепельную стрижку похожей на нимб.

— Доброе утро, Ирина, — поприветствовал её молодой человек.

— Доброе утро, мой мальчик, — отвечала она, отложив книгу на журнальный столик и проницательно глядя ему в глаза.

Несколько секунд они молчали. Любомирская жестом пригласила юношу сесть. Он прошёл в комнату и опустился в свободное кресло напротив. Ещё раз взглянул на Ирину Константиновну — она не улыбалась, но её лицо с округлыми чертами было открыто, а невероятно яркие, серые глаза смотрели на него с сосредоточенной нежностью. Так, что на миг ему стало тяжело дышать. В них не было ни оценки, ни осуждения — только глубокая, тихая вода, готовая принять в себя любую его боль.

Любомирская благосклонно ему улыбнулась, и в уголках её глаз тут же собрались мелкие, тёплые лучики морщинок — знакомые с детства приметы искренности. Она разрешала ему.

— Я вернулся прошлой ночью, перед первым балом, — заговорил юноша; тон его был сдержан, лицо серьёзно, — как Вы и просили.

— Ты пропустил первые два дня, — сказала женщина доброжелательно. — Но я рада, что всё же прислушался к моим словам и выполнил просьбу. Может быть... ты ещё не думал, что собираешься делать дальше?

— Я уже принял решение. Я посещу все три бала в честь летнего солнцестояния, как Вы и хотели. Выберу себе невесту, мы назначим дату помолвки. Я стану правителем... и тотчас женюсь.

Юноша говорил так отрешённо и выученно, что Ирине невольно стало жаль его. В этом осунувшемся — то ли от недосыпа и усталости, а то ли от тоски, мученически хмуром и исхудавшем лице она внезапно для себя снова увидела того, другого мальчика… И в сердце её, поддаваясь дурману воспоминания, поднялось что-то забытое и вытесненное, словно пыль из отдалённого уголка, тронутая влажной тканью воспоминаний.

Крёстная смотрела перед собой и видела и Руслана, и в то же время не его. Пальцами сжав подлокотник, она всмотрелась получше, с молчаливым волнением в душе отмечая, как мираж всё-таки сходит на нет. И вот её любимый племянник с гагатово расцвеченными волосами, отросшими на концах и спадающими на лоб, и чёрными, жалобно-пронзительными глазами, как у запертого в клетке дикого зверя, уже не смеет прямо взглянуть на неё. А ведь когда-то он был так спокоен и счастлив здесь… И её любил, почти как родную мать.

— Руслан, — Ирина нежно коснулась его плеча, и её прикосновение было таким же лёгким и тёплым, как и её шаль. Она накрыла его руку своей — ладонь мягкая, но с чувственной твердостью женщины, знающей цену каждому жесту, — и любовно, по-матерински тепло сжала, не торопясь отпускать. В это прикосновение она вложила всю свою заклинающую силу, чтобы уберечь его от падения.

— Ты уже стал совсем взрослый. Не могу удержаться, чтобы не сказать тебе этих слов...

Губы Руслана едва приметно заходили в немом звуке, но он не пошевелился и руку крёстной не убрал.

— Можешь, пожалуйста, подняться… и немного постоять передо мной, чтобы я могла хорошенько тебя разглядеть? — проговорила крёстная, заглядывая ему прямо в глаза.

Юноша, на сердце которого от нежных прикосновений уже разлилось совсем тёплое чувство, какое детёнышу поступает с молоком матери, несколько удивлённый просьбой и прямотой, с которой она была озвучена, со смущением поднялся из кресла. Глаза его, беспомощно-яркие, мерцали на Ирину, словно ища в её лице одобрение. Но тут же, будто спохватившись, он резко опускал взгляд в пол, начиная исхаживать им по лакированному паркету, точно считая дощечки. Ему нестерпимо хотелось, чтобы она обняла его, как в детстве. Но он уже был не ребёнок и потому не смел сойти с места.