Мой сводный апокалипсис 2

Пролог

Я не знаю, когда он перестал считать дни. Сначала я видела, как он отмечает в блокноте — утро, вечер, сколько выпили воды, сколько патронов осталось, сколько километров прошли, потом блокнот кончился, как, вероятно, и кончилось желание подсчитывать припасы и вести какие-либо записи. Осталось только движение вперёд, потому что назад — смерть, а стоять на месте — тоже смерть, только медленнее.

Он идёт первым, ведет нас. Хантер.. мой сводный брат: двадцать один год, бывший военный. На его голове короткие светлые волосы — почти белые, выгоревшие на солнце ещё до апокалипсиса, ни волоска длиннее сантиметра. Что еще поведать о нем? Тяжёлая челюсть, нос с горбинкой — сломан в драке, не исправлял. Чисто выбрит; даже в аду он находит способ бриться каждое утро. Светлые ресницы делают его взгляд почти прозрачным — холодным, как вода в зимней реке.

Тактическая куртка застёгнута на все пуговицы. Разгрузка подогнана по телу. Берцы начищены. Я смотрю на его спину и думаю: кто ты, когда никто не видит?

Под глазами у него тёмные круги — на светлой коже они заметны особенно сильно. Он не спит по-настоящему уже много ночей. Я слышу, как он ворочается. Как иногда — редко — резко вдыхает, будто тонет. Просыпается без звука. Я научилась не спрашивать: он всё равно не ответит.

На левом предплечье, под рукавом куртки, — ровный шрам от ножа. Я видела его однажды: в первые дни апокалипсиса, когда он думал, что я сплю. Он сидел у стены, закатал рукав и смотрел на этот шрам долго, после чего прильнул обратно к старому креслу.

Я не спрашивала о шраме. Он бы не ответил.

Сзади, метрах в пятнадцати, с хрустом и треском переступает через корни Финн, мой второй сводный брат. На год младше Хантера, но по жизни — навсегда отставший.

Он никогда не умел ходить тихо. Нет, не потому, что не может — потому что не хочет. Пусть слышат, пусть знают, что он здесь. Кажется, будто ему всё равно... а может быть, дело в неловкости. Не знаю.

Тёмные короткие волосы торчат в разные стороны — он не причёсывался со второго дня. В отличие от Хантера, он — жгучий брюнет. Чёрные пряди падают на лоб, лезут в глаза. Он постоянно смахивает их — резко, раздражённо.

На щеках и подбородке — жёсткая щетина, почти борода. Не бреется принципиально. Хантер тратит на бритьё десять минут каждое утро, а Финн тратит эти десять минут на то, чтобы смотреть на брата и молча ненавидеть его за аккуратность.

Светлый и тёмный. Лёд и огонь. Порядок и хаос… Левая рука замотана бинтом — от запястья до середины ладони. Недавняя рана, не заживает. Бесит его привычка постоянно срывать повязку, когда злится, а злится он довольно-таки часто.

На пальцах правой руки — татуировка: черные буквы, выцветшие, почти неразличимые. «F U R Y». Набил в семнадцать, чтобы выбесить отца. Отец мёртв, а буквы остались.

На плече — топор. Лезвие в потёках чёрной крови. Финн не умеет обращаться с топором профессионально — но умеет бить с силой, с яростью.

Он отказался брать ружьё.

«Не хочу быть как ты», — сказал Хантеру тогда.

Хантер не ответил. Он вообще редко отвечает Финну.

Я иду между ними. Светловолосый и темноволосый, они как день и ночь, как порядок и хаос, как контроль и ярость. Сравнений могу сотню перечесть, но история не об этом.

И я… Райли. Тёмные спутанные волосы собраны в небрежный пучок — половина уже выбилась. Мои волосы — где-то посередине между их цветами. Ни светлые, ни тёмные, русые, будто сама природа поставила меня между ними.

Мужская куртка на два размера больше — бывшего владельца я не знала. Армейские ботинки, снятые с мёртвого еще в городе, когда тварей еще было меньше. На левой щеке — тонкий белый шрам от осколка стекла.

Я не смотрю под ноги. Я смотрю на них. Слушаю дыхание, считаю шаги. Я знаю, что расстояние между мной и Хантером станет больше пятнадцати метров — он ускорится, а если Финн начнёт насвистывать — значит, боится, но если замолчит — значит, всё плохо. Я знаю их лучше, чем они сами себя.

Хантер останавливается резко, как вкопанный. Рука взлетает вверх — жест «стой». Отработанный тысячами повторений. Светлые волосы блестят в сером свете — почти серебряные.

Финн же делает ещё два шага. Специально, назло брату. Тёмные пряди падают на лоб — он смахивает их, сплёвывает на землю.

— Чего встал?

— Там кто-то есть.

Хантер не оборачивается. Смотрит вперёд, в серую стену леса. Голос — ровный, холодный. Но я замечаю, как пальцы на секунду сжимают ремень обреза. Он не спокоен, просто умеет это скрывать от всех, кроме меня.

Финн щурится. Его тёмные глаза сужаются — в них всегда горит что-то, чего нет в светлых глазах Хантера. Огонь или бешенство?

— И что, будем стоять и ждать?

— Будем стоять и слушать.

— Отлично. — Финн перекладывает топор из одной руки в другую. Бинт натягивается. — Мой любимый план. «Стоять и слушать». А потом, когда они нас сожрут, мы скажем «спасибо, было познавательно».

Он усмехается коротко и злобно. Я шикаю на него. Финн смотрит на меня — и замолкает. Я единственная, кто может его остановить без приказа.