Мой темный не истинный

Глава 3.

— Я тебе соврала, — она все-таки признается; это так странно — стоять перед ним в блестящем платье в холодной гостиной, укутанной в тяжесть бархатных бордовых штор, возле письменного стола, заваленного стопками книг.

Оззи на нее не смотрит, он впервые решает разобраться сам с насущной проблемой, не волочить ее в себе, как камень, что тянул бы его на холодное темное дно. Обычно он судьбе не противится: он ее покорный слуга без права выбора.

Он и не человек даже, в его крови густится, задыхается ночь, крошатся звезды, с детства жизнь распланирована от тренировок до тренировок, а между ними — несколько спасительных вдохов. Между ними Оззи прокрадывается в библиотеку и ищет книгу, чтобы упасть в другой мир. Или забирается на крышу, где изнеможденное лицо с разгоряченной кожей мягко обдувает ночной воздух, а небо кажется бесконечной завораживающей пропастью.

Но вот, вместо передышек его мир сбоит, а затем с громким хрустом проламывается, точно скорлупа. Являя собой совершенно новые грани ощущений.

Его сердце еще так сильно в груди никогда не билось, его мысли никогда не путались, а в голове не пульсировало нарастающее, донимающее сознание желание: оказаться не среди книг или тренировочных залов, устланных черными матами, а рядом с тоненькой фигуркой, сидящей на подоконнике с огромной чашкой горячего шоколада в руках.

Эсми в его видениях выглядит такой уютной и домашней, что щемит сердце. Даже когда он не проваливается в ее мир, она настигает его во снах, протягивает пузатую кружку с оленем, а затем с теплой улыбкой гордо произносит:

— Я сама его готовила, пальчики оближешь.

Во снах Оззи обычно пробует шоколад с уголков ее рта, проникая глубже поцелуем со вкусом топкой горечи и жженого сахара. Во снах он забирается с ней на подоконник, не думая об очередной битве с монстрами, копирует ее улыбку, неловко искривляя губы, точно учась улыбаться, а затем они просто молча застывают в моменте, наблюдая, как за окном мягкими хлопьями падает с неба пушистый снег.

Но в жизни чудес не происходит. В реальности Эсмеральда пропадает на встречах со своим «истинным» или закрывается от него, прося ее не беспокоить, в ванной, до упора выкручивая кран, чтобы не было слышно, как она надрывно всхлипывает, давя в себе рыдания.

— Эсми, я уверен, что все у вас еще образуется.

Так же вроде бы правильно. Люси говорит, что нужно уметь поддерживать других в тяжелых ситуациях. Оставаться рядом. Вот и Оззи садится с той стороны двери на корточки, прислоняясь спиной к ее шершавой поверхности и шепчет успокаивающие слова, от которых на сердце ложится темная холодная тень, от которых перед глазами немного двоится от нехватки воздуха. Потому что во снах Эсми позволяет зарываться носом в ее мягкие волосы, готовит ему горячий шоколад и открывает свое сердце.

А в реальности принадлежит другому, чей номер души выбит у нее клеймом на ребрах, вшит в кожу едкими чернилами.

Реальность, в общем-то, паршивое место, потому что в ней Эсми сиплым голосом выдавливает повторно, подходя так близко, что он проваливается в сладкий аромат спиртного, прилипающий к ее оголенной коже, и запах диких ягод, что путается в ее распущенных волосах шоколадного оттенка.

— Я тебе солгала, — Эсми хватает его за край галстука, нагибается ниже, почти впивается в его лицо своими дико горящими от боли глазами, продолжая выплевывать слова, ошпаривающие нутро:

— Я водила тебя за нос три чертовых месяца. Это из-за моего желания мы с тобой связаны, это я все тебя не отпускаю, не отменяю его назад. Я жуткая эгоистка и паршивая волшебница. Так почему же ты не злишься на меня, Оззи?!

— Я не хочу злиться на тебя, Эсми, — Оззи хватает только на честный ответ, что он шепчет почти в самые ее губы. — Я хочу принимать тебя. Заботиться о тебе и любить.

Эсми, готовая к самой страшной казни, к расплате, застывает от его слов, судорожно втягивая носом воздух. Его тихая нежность, его честность пробирают до самых костей, мягко кутают израненное сердце в свое теплое: «Ты что, опять плакала? Хочешь, посмотрим вместе на звезды? Я всегда так делал после того дня, как мама начала тяжело болеть».

И это добивает Эсмеральду окончательно, с тихим, почти звериным воем она опускается на корточки, прижимаясь лбом к его коленям, не в силах выдавить из себя ничего внятного. Сердце заполняет грудную клетку рваным ритмом, его болезненный стук эхом отдается во всем ватном теле.

Эсми растворяется в собственной боли и ощущениях от осторожных теплых прикосновений к ее макушке. Оззи почти невесомо гладит ее по голове, и его присутствие в этой холодной комнате, его присутствие рядом ощущается каждой усталой клеточкой тела.

— Оззи, Оззи… — его имя опаляет ее губы, проникает сдавленным шепотом внутривенно под кожу сладостным удовольствием. — Почему ты не мой? Почему не твое имя вшито у меня под кожей… Я так больше не могу, мне невыносимо жить с этим знанием, я не могу смотреть на тебя, быть с тобой и знать, что никогда не смогу стать твоей истинной, что никогда…

— Эсми, мне все равно на Судьбу, как ты знаешь, она лишила нас такой привилегии, как истинная пара и родная душа, но знаешь что, — Оззи наклоняется к ней и обхватывает подбородок мозолистыми пальцами, слегка приподнимая, точно с немой просьбой посмотреть в его глаза, — я уже давно тебе принадлежу, глупенькая. Посмотри на кулон, что мерцает у тебя на груди.