Мой возлюбленный король

Глава 12

На кладбище мы пришли утром. Лайонел остался за воротами и долго-долго о чём-то разговаривал со смотрителем, я же отправилась вдоль ровных рядов могил – туда, где лежала мама. Интуиция меня не обманула. Отца, разумеется, похоронили рядом с ней. На огромной каменной плите вырезали годы его жизни и имя. Артур Солсберн. Титул граф добавлять не стали. Когда мама умерла, ей лишь немногим перевалило за тридцать. Отцу в день смерти было пятьдесят шесть, и, несмотря на внешние крепость и здоровье, считался он уже глубоким стариком.

По дороге от дома до кладбища в моей голове было много слов, но, как только я дошла до могилы, они все куда-то пропали. Вдалеке каркала ворона, ветер неспешно гнал по небу облака и пригибал к земле молодые деревья. На улице опять резко похолодало, солнце спряталось, на траве вышел лёгкий иней. Посильнее закутавшись в плащ, я тихо опустилась на колени и сложила руки в молитвенном жесте.

– Здравствуй, папа, – только и сумела выдавить я. Слёз не было, но слова давались мне трудно. – Надеюсь, ты сейчас с мамой, и надеюсь, что там она относится к тебе лучше, чем относилась при жизни. А ещё… Ещё я должна попросить у тебя прощения. За то, что не сдержалась… За то, что возненавидела.

На последнем слове голос задрожал, и я почувствовала странное жжение в горле. Так бывает, когда хочешь заплакать, но не можешь. И я действительно не могла и впала в какое-то сонное оцепенение. Просто сидела и смотрела на надгробия родителей, пока не пришёл Лайонел и не похлопал меня по плечу.

– Вы не замёрзли, моя королева? После длительных дождей земля ещё не прогрелась. Как бы Вы снова не заболели.

Я поспешно встала и отряхнула юбку. Несколько комков грязи оставили на ткани коричневые пятна, но я решила, что так даже лучше. Меньше шансов, что к нам кто-то пристанет.

– Я оставил смотрителю деньги, чтобы он лучше заботился о могилах Ваших родных.

Я кивнула и набросила на голову капюшон. С неба упало несколько капель дождя. Какое-то время мы шли молча, а потом я почувствовала, что кто-то трётся о мою юбку. Этим кем-то оказался приземистый щенок, который боязливо попятился назад, как только я протянула к нему руку.

– С самых ворот за нами идёт, – вдруг сказал мой муж. – Думал, отстанет, но не тут-то было.

– Наверное, голодный, – предположила я и вновь поманила щенка к себе. Глаза у него были большие и чёрные, словно пуговицы, короткий хвост загибался крючком, а всклокоченная, местами вырванная шерсть висела грязными серыми сосульками.

Погладив его тёплый, немного поцарапанный нос, я позволила щенку бежать рядом. Лайонел не возражал. В отличие от меня, всё ещё мысленно сидящей возле могил родителей, он в облаках не витал и тщательно следил за дорогой. До дома мы больше не разговаривали, и тишину между нами прерывал только звонкий щенячий лай.

Джаспер к нашему возвращению умудрился где-то достать еды, и выглядела и пахла та вполне аппетитно. Возможно, он сходил в городскую таверну, а может, попросил приготовить обед одну из соседских кухарок. Так или иначе, наелись мы до отвала. Я хотела забрать Джаспера во дворец, но тот наотрез отказался, бросая мимоходом на моего мужа такие взгляды, от которых даже мне становилось не по себе. Старик, похоже, по-прежнему ему не доверял, но Лайонел на это только зевал да отчаянно глазел по сторонам, всем видом показывая, насколько ему плевать на думы лакея.

– Во дворце и без меня людей хватает.

– А я для тебя подыщу что-нибудь особенное.

Старый слуга отрывисто дёрнул подбородком и нахмурил седые, стоящие дыбом брови.

– Позвольте, я лучше здесь останусь да за домом пригляжу. Родных у меня нет – идти не к кому. Всю жизнь тут прожил. А уж при мне добро не пропадёт. Вы меня знаете.

Я перевела взгляд на Лайонела, но лицо его никаких эмоций не выражало. Он давал мне полную свободу действий и никак не ограничивал. Вздохнув, я решила ничего не менять.

– Живи тут и обязательно рассказывай, как идут дела.

Джаспер был обучен грамоте. Отец сам учил его, и слуга почти всё освоил, писал правда с ошибками, но вполне разборчиво.

– Ну, а ты что? – обратилась я к щенку. Тот, хорошенько обглодав за мной косточки куропатки, довольно растянулся под столом. Глаза его были прикрыты, но уши двигались часто, отчего я сделала вывод, что он меня слышит. – Хочешь жить во дворце?

– Королева-мать будет в ужасе, но если он доставит Вам радость, то почему бы и нет. Пусть едет с нами.

На такое заявление я улыбнулась и ласково потрепала щенка по загривку. Когда-то у отца было много собак. Целый питомник. Он любил брать их на охоту, гоняясь по лесу за лисами или выдрами, однако сразу после смерти короля Леонарда всех продал. С началом войны ему стало не до охоты.

– Я назову тебя Форест, – торжественно объявила я, на что щенок гордо тявкнул. – Ласточек больше нет и, наверное, уже и не будет, но собака хоть немного скрасит моё одиночество, – мысленно подытожила я.

– Маленькая госпожа! – вновь обратился ко мне Джаспер, и я подарила своему детскому прозвищу прощальную улыбку. Пожалуй, если бы старый слуга отца называл меня, как и все «Ваше Величество», мне бы это не нравилось. – Разбирая утром вещи милорда, я нашёл вот это. Думаю, Вам лучше забрать его с собой.

И он протянул мне небольшой портрет в посеребрённой, овальной раме. Портрет действительно был небольшим, почти крохотным и легко умещался на ладони. На нём была изображена мама. Совсем молодая, лет девятнадцати-двадцати. Я никогда не видела этот портрет, но слышала о нём неоднократно. Отец заказал его через год после моего рождения. Лично для себя, поэтому никогда никому не показывал. Мамин официальный портрет висел в гостиной. Точнее, висел там до ограбления. Сейчас он был разорван в клочья, а дорогая рама украдена. На том портрете мама сидела в закрытом тёмно-синем платье, с высокой причёской, серьёзная и немного надменная. Здесь же её тёмные волосы струились по плечам чуть волнистыми прядями. На губах играла лёгкая улыбка. Я помнила её лицо до мельчайших подробностей, потому что ежедневно видела его в зеркале, но всё равно разглядывала каждую чёрточку. Вот коричневая родинка на правой щеке, вот прямой тонкий нос, красиво очерненные алые губы и яркие голубые глаза. Папа называл их небесно-апрельскими, как бы намекая, что такого оттенка бывает только небо и всего один месяц в году, а её волосы он всегда сравнивал с эбеном*, по крайней мере, до тех пор, пока мама не начала седеть. А седеть она начала рано, гораздо раньше, чем он, и весь последний год своей жизни провела в постели, убирая поредевшие волосы в слабо заплетённые косы.