Мой ядовитый Дар

Глава 17

Сделав решительный шаг к клетке хищника, я столкнулась с его оценивающим, слегка надменным взглядом и мгновенно поняла: ректор уже в курсе. Понимала, что нет смысла распинаться или что-то доказывать. Моё мнение против мнения его коллеги не имело веса, а спорить со старшими братья отучили.

– Вызывали? – с отвагой спросила я, устремив взгляд прямо в его глаза.

– Да, – кратко отозвался владелец кабинета и едва заметным жестом указал на единственный стул у своего стола.

Я огляделась в поисках другого места, подальше от грозного начальника, но подходящего не нашла.

– Здесь его больше нет, лира Никарлин, – произнёс ректор с лёгкой усмешкой.

– Кого? – удивлённо уставилась на него.

– Табурета, – осведомился этот… господин Владетель всей Академии, внимательно наблюдая за моей реакцией.

И она меня не подвела – со всей своей вызывающей храбростью я покраснела!

Блин! Вот как это называется? Никогда ничего не стеснялась, а тут как выросшая в храмовой школе девица, стою и алею щеками. Даже глаза в пол опустила.

«Если не соберёшься, он будет подкалывать постоянно», – съязвил внутренний голос. Я содрогнулась от красочной перспективы и, гордо подняв голову, прошла на предложенное место.

– Рассказывайте, – властно велел ректор и в ожидании откинулся в своём огромном кресле.

– Что именно? – осторожно поинтересовалась я. Вдруг мы о разных моих косяках думаем?

Его суровая Светлость задумчиво погладил пальцем свой подбородок, словно показывая, что мою попытку уйти от прямого ответа оценил, и иронично произнёс:

– Как так получилось, что спасённый вами молодой человек лишился речи?

Уф! Отличный вопрос. Ответ на него должен стать не менее блестящим.

– Его поглотили безграничный восторг и всеобъемлющая радость от возвращения с того света! – торжественно продекларировала я, в глубине души больше надеясь на похвалу, нежели на выволочку в связи с этим радостным в жизни парня событием.

Ректор немного опешил от моего ответа, а затем погрузился в свои мысли, заставляя меня терзаться в неведении, о чём он думает и чем мне его думы грозят. Чтобы сильно не разнервничаться, я перевела взгляд на стоящий у стены стеллаж с различными фолиантами и принялась изучать их названия. Несмотря на все попытки сосредоточится на данном процессе, мыслями я всё равно возвращалась к сидящему в паре метров от меня мужчине.

Я буквально каждой клеточкой кожи чувствовала на себе его пронизывающий, пробирающий до костей взгляд. Даже под коленкой от него засвербело. Так и хотелось ответить тем же, но неимоверными усилиями воли я заставила себя смотреть на корешки книг.

«Собрание сочинений К. Ватерайн». Кто это? И что он или она насочиняли, что удостоились места среди особо важных книг и документов?

Дальше. «Исследование влияния…»

Интересно, а у него есть жена? Какая она? Скорее всего, такая же красивая и холодная.

«Эри! Не о том думаешь!», – пнул меня внутренний страж, и я покаянно вернулась к рассматриванию бумажных реликвий.

– Я смотрю, Вы совсем никого не боитесь, лира Никарлин, – резко выдернул меня из диалога с собой любимой насмешливый мужской голос.

– А почему я должна кого-то бояться? – насторожилась я.

Ректор отклонился от спинки кресла и, облокотившись на стол, оперся подбородком на сжатые в кулак ладони.

– Хотя бы потому что ваш опрометчивый поступок мог привести к большим неприятностям, а в последствии и к наказанию, Вы не находите?

– Нет, не нахожу! – с вызовом ответила я. – Если бы я не бросилась помогать этому юноше, он бы умер!

– А так он всего лишь онемел, – ехидно ковырнул ректор.

– Я верну ему речь, главное, что он жив, – опять краснея от смущения, буркнула я и уставилась взглядом в поверхность стола. Впервые за очень долгое время мне было стыдно. – Возможно, я поступила и не по правилам и протоколам, но я об этом не жалею. Моя совесть чиста.

Ректор тяжело вздохнул и, дав себе некую паузу, спокойно, я бы сказала, мягко заговорил:

– Лира Галиэрия, ваш сегодняшний подвиг – спасение человеческой жизни – заслуживает высшей похвалы. Вы, презрев возможные последствия, взвалили на себя тяжкое бремя ответственности и вынесли его с честью. Но есть и тень, затерявшаяся в сиянии вашей добродетели, о которой вы, склонившись над умирающим юношей, едва ли помышляли: вы не ведали, от какой напасти его исцеляете. Возможно, существует испытанное средство или щит от сей заразы. Благо, ваше искреннее рвение вырвало жертву из когтей смерти. А если бы нет? К кому обратились бы безутешные родичи, ища виновного? Думаете, они бы выслушали вас, вздохнули и разошлись с миром? Нет, они обрушили бы на вас все проклятия и потребовали бы вашей головы. И никто не вступился бы за вас, ибо по закону, по этим ненавистным вам правилам, они были бы правы, а вы – нет.

Ректор молчал, давая горькой правде осесть во мне, а я изо всех сил удерживала рвущиеся наружу слезы. Каждое его слово – удар кнута. Он прав. Абсолютно. А я… ведь даже не подумала о последствиях, если бы не смогла спасти парня.

Ни об одной из озвученных догм я в тот момент не вспомнила, а была обязана. Сейчас в голове всплывали всколыхнутые ректорской прочищающей мозги клизмой обрывки лекций первого курса: о целителях, ушедших вслед за пациентами в неведомое; о наказывающих своих же спасителей спасённых; о тех, кого вчера вытаскивали из могилы, рискуя собой, а те отплатят так, что любая попытка спасения в будущем вызовет лишь ужас. «Такие редки, но бьют метко. Пережить подобное спокойно – признак дара и мудрости, что даны не каждому», – говаривал наш старый профессор.