Мой зверь безжалостный и нежный

22

Марина

Конечно, наши беседы с Тимуром нельзя назвать психологическими сеансами. Мы просто с ним разговаривали о том о сем. О всякой ерунде по большому счету, но иногда у него прорывалось наболевшее. Я вот узнала, что мама у него умерла, а с отцом очень сложные отношения. Ну, мне, конечно, за эти крохи откровений пришлось рассказать про своих родителей.

Но, если честно, я вообще не думала, что он придёт на второе занятие. Он ведь теперь знал, что я не настоящий психолог. Какой ему от меня толк? Но он пришёл и на второе, и на третье, и вообще всю неделю ходил.

Тимур, конечно, своеобразный, и вести с ним диалог всё равно что ходить по минному полю. Хотя нет, последние пару раз мы болтали вполне себе непринужденно. Если с ним вообще уместно слово «болтали». Говорила в основном я, он больше слушал. Но действительно слушал – это уже прогресс. И не хмыкал скептично, не зевал от тоски, а смотрел на меня внимательно и даже улыбался иногда. Ну и изредка сам чем-нибудь делился.

На последнем занятии мы и вовсе смеялись. Я рассказывала в лицах, как мы сдавали зачёт историку, доценту Беляеву.

– Это такая была хохма. Доцент наш мужчина умный, но страшно рассеянный. И на зачёт явился в пиджаке, при галстуке и… в домашних трениках, причём затрапезных, с вытянутыми коленями, с каими-то пятнами, там даже дырочка была. Из-за этого мы никак не могли сосредоточиться на вопросах, только и думали, что о его штанах. А сказать ему, разумеется, стеснялись. А он ещё разгуливал туда-сюда по кабинету. Знаешь, так важно вышагивал. Как Наполеон. Проверял, не списывает ли кто. И вдруг опустил глаза вниз и обмер. И такое у него лицо сделалось! Такая гамма эмоций!

– Могу представить, – улыбнулся Тимур.

– Короче, прямо видно было, как к нему приходит осознание, в чём он. Потом бедняга сразу метнулся за свой стол, засел там, как в окопе, и больше не поднимался. И тоже, видать, с этого момента думал только про свои штаны, потому что нас даже не слушал. Некоторые несли откровенную чушь, а он только кивал с ошалевшим видом. И всем зачёт поставил.

– Повезло вам с ним, – рассмеялся Тимур. – Я бы вот не застеснялся и гонял бы вас в хвост и в гриву.

– Ничуть не сомневаюсь. Слушай, а тебя вообще может хоть что-то смутить?

– Так я тебе и сказал, – усмехнулся он.

– Значит, может. Значит, не всё потеряно.

– В смысле, не всё потеряно? Что хорошего в том, что ты от чего-то смущаешься?

– Может, хорошего и ничего, но это значит, что ты не бесчувственный…

Тимур на это лишь хмыкнул. Потом я спохватилась, что вместо положенного часа мы просидели почти два. Не знаю, как он, а я даже не заметила.

– Интересно всё же, что тебя способно смутить.

– А тебя что?

С минуту мы молча смотрели друг другу прямо в глаза. Сначала это было забавно, но в какой-то момент вдруг что-то изменилось. В ощущениях, в восприятии, не знаю, не могу объяснить. Как будто всё это внезапно перестало быть шуткой. Исчезла легкость, возникло напряжение. И его взгляд стал очень серьезным.

Он первым отвёл глаза. Может, он и не смутился, но точно почувствовал неловкость, как и я.

– Наверное, закончим сегодня, – пряча волнение, сказала я.

Он сразу же поднялся с дивана. На меня больше не смотрел. А выходя, мы оба одновременно потянулись к ручке двери. И оба, едва соприкоснувшись, тотчас убрали руки.

Позже я, конечно, эти моменты вспоминала с улыбкой, но тогда даже слегка заволновалась.

Ну а со следующей недели Тимур перестал ходить на занятия. Я так и не поняла, почему. Мне казалось, мы, наоборот, сблизились и между нами возникли доверительные отношения и даже симпатия. Казалось, что ему было интересно со мной. Но… в понедельник я прождала его напрасно целый час. Во вторник он тоже не пришёл. А потом мне и вовсе подумалось, что он меня избегает. Хотя с чего бы?

Однако, когда я проходила мимо спортивной площадки, где они играли в теннис, Тимур, увидев меня, сразу отвернулся. Или вот на другой день я издали заметила, что он курил возле беседки. Весь такой серьезный и задумчивый. Но стоило ему повернуться и увидеть меня, как он тут же затушил сигарету и пошёл прочь.

Я недоумевала просто. Мы ведь правда хорошо ладили. Ровным счетом ничего плохого между нами не произошло. Тот неловкий момент нельзя назвать плохим. Наоборот, как по мне.

Ломать голову над непонятным я вообще не люблю. Мне всегда проще задать вопрос в лоб. Что я и сделала. Когда в очередной раз они играли в теннис, просто подошла к нему и спросила, почему он больше не ходит на занятия. Он, не глядя на меня, грубо буркнул: неохота. И сразу отвернулся, подошёл к другому мальчику, Гене, и стал его учить, как правильно держать ракетку.

Не очень-то вежливо это было. К тому же сразу ко мне подлетел Алик, от которого я уже и не знала, куда прятаться.

– Мариночка, а возьмите меня на индивидуальные занятия.

Отбиваться от Алика я устала еще две недели назад, а тут и вовсе не было настроения с ним препираться. Поэтому поступила как Тимур – просто развернулась молчком и ушла.

Потом думала: лучше бы не спрашивала. И тут же: нет, хорошо, что спросила. И сама же удивлялась – что за метания? Как будто мне не двадцать, а четырнадцать.