Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 27. Чай, снег и тишина между словами

Эвелина посмотрела на стремительно вбежавшего в кухню ежа, который, цокая коготками, уверенно направлялся к печи. Посмотрел на него и Эйден и наконец нарушил тишину, сказав с самым серьёзным видом:

— Если вы, господин Пыхтик, явились за запеканкой, то нет. Запеканка слишком хороша, чтобы делиться ею с тем, кто давно должен был впасть в зимнюю спячку.

Лайла тут же радостно взвизгнула:

— Папа, тебе понравилось! Я знала! Я знала!

Она немедленно схватила вилку, не дожидаясь ни чьего разрешения, и с энтузиазмом сняла пробу.

— М-м-м-м-м-м… как вкусно! Я ещё никогда-никогда не ела такой вкусной запеканки! Максимилиан, попробуй! — Лайла протянула вилку брату.

Того дважды приглашать не пришлось. И уже целых трое едоков сгрудились возле сырного монстра.

Эвелина мысленно вздохнула с облегчением. Значит, запеканка — не такая уж и катастрофа. Однако, несмотря на внутреннее ликование, она произнесла с напускной строгостью:

— Так, есть на ходу — плохая идея. Лайла, Максимилиан, мы должны накрыть стол.

Через каких-то десять минут стол был накрыт, и все уже сидели за ним, наслаждаясь ужином. Настолько все, что даже Пыхтик получил свою порцию. И хоть Эйден косился на него с выражением осторожного скепсиса, но не могла же Эвелина оставить любимца Лайлы голодным. Тем более, что малышка была убеждена: папа непременно должен увидеть, как ёжик ест.

Пыхтик устроился у своей миски с таким важным видом, будто давно уже является членом семьи и всегда ужинал именно здесь.

Он пыхтел. Громко. С чувством. С расстановкой.

Лайла не уставала комментировать:

— Папа, смотри! Он даже ест с пыхтением! Видишь? Пых-пых!

Когда наконец Эвелина и сама попробовала запеканку, она с удивлением обнаружила, что та действительно получилась… вкусной. По-настоящему. Не “терпимой”, не “вполне съедобной”, а именно вкусной.

Жизнь в то мгновение почему-то показалась ей особенно прекрасной.

С того момента, как она стала няней, жизнь вообще сделалась на удивление нескучной и непредсказуемой. Этот вечер был ярким тому подтверждением. Он начался с неожиданной роли шеф-повара, а закончился ещё более неожиданно.

Когда дети были уложены спать, Эйден встретил Эвелину, выходящую из детской, словами:

— Не составите мне компанию за чаем?

Он добавил почти между прочим:

— Я привык после ужина пить чай. Обычно мне составляет компанию Вэн-Чан. Но сегодня он в отъезде... Не пить же мне чай в одиночестве.

Эвелина мысленно усмехнулась. Она была почти уверена, что главная причина не в том, что не с кем пить чай, а в том, что некому его приготовить. В особняке Греймонтов этим занимался исключительно Вэн-Чан. Он знал о чае всё. Но теперь, в его отсутствие, некому сотворить этот чудесный напиток — вот Эйден, видимо, и решил привлечь Эвелину.

Но, зайдя на кухню, она остановилась, удивлённо моргнув.

Маленький столик у окна был уже накрыт. Чашки стояли соблазнительно ровно, чайник тихо выпускал струйку ароматного пара, а в воздухе витал тёплый, уютный запах.

— Неожиданно… — начала она.

— Научился у Вэн-Чана, — с ноткой гордости сказал Эйден. — Искусству чайной церемонии.

Они сели друг напротив друга.

За окном снова пошёл снег. Не резкий и не колючий, как прошлой ночью во время вьюги, а медленный, спокойный, почти задумчивый. Крупные хлопья мягко опускались на тёмные ветви деревьев, оседали на подоконнике, таяли в тёплом свете фонарей, выстроившихся вдоль дорожки к дому. Фонари светили жёлто, по-домашнему, и снег в их круге казался особенно живым — будто кто-то медленно встряхивал белое кружево прямо перед окнами.

Там, за стеклом, было холодно и тихо, а здесь — тепло, уютно и пахло чаем. Этот контраст делал вечер почти нереальным, словно весь мир снаружи на время отступил, оставив им маленький островок покоя.

Эвелина сделала глоток чая и зажмурилась от удовольствия.

— Корица и мята, — сказала она. — Но совсем чуть-чуть. Чтобы не перебить вкус самого чая.

— Именно, — кивнул Эйден. — Такой чай умеют готовить немногие.

Он улыбнулся краешком губ:

— Получить уроки у Вэн-Чана было непросто. Он категорически не хотел делиться своими тайными чайными знаниями. “Передать магию неучу — значит предать искусство”, — Эйден скопировал интонацию Вэн-Чана так точно, что Эвелина рассмеялась.

— Думаю, теперь он не жалеет, — сказала она. — Ученик оказался достойным.

— Что касается чая — да, — согласился Эйден. — Но во всём остальном — искусство сотворения блюд мне неподвластно, на кухне я профан. В отличие от вас.

Он посмотрел на неё поверх чашки:

— Лайла нисколько не преувеличила, когда назвала запеканку лучшей в мире.

Эвелина мягко рассмеялась. Ей стало неожиданно тепло.

— Лайла — чудесный ребёнок. Её талант — радоваться всему. Малышка никогда не жалеет восторга, чего бы это не касалось. Даже такое обычное блюдо получило столько похвалы.

— И всё же я настаиваю: запеканка была выше всяких похвал, — не собирался сдаваться Эйден. — Пусть даже вы и считаете это блюдо простым. Знаете, приходит на ум одно из изречений Вэн-Чана: “Бывают моменты, когда самая простая еда кажется необыкновенно вкусной”.

— У вас были такие? — спросила Эвелина. — Какое блюдо показалось вам самым вкусным из всех, что вы пробовали? Вам ведь наверняка доводилось пробовать самые изысканные кушанья.

— Доводилось, — кивнул он. — При королевском столе подают вещи, названия которых сложно запомнить, а вкус — ещё сложнее понять.

Он сделал паузу.

— Но самое вкусное, что я когда-либо ел, — это хлеб и колбаски, запечённые на костре.

Эвелина удивлённо подняла брови.

— Звучит… совсем не по-королевски.

— Именно, — усмехнулся Эйден. — Не знаю, почему тогда было так вкусно. Может, костёр был особенным. Может, компания. А может, сам вечер.

— Это звучит как начало истории, — сказала Эвелина.

Он посмотрел на неё и медленно кивнул.