Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 32. Розовый хаос

Эвелина вышла из кухни, всё ещё находясь под впечатлением от истории, рассказанной Вэн-Чаном. Легенда не отпускала. Мысли цеплялись одна за другую, словно нитки в старом гобелене: Рангвальд, северный берег, зеркало… Где оно теперь? Разбилось ли? Или до сих пор скрывается где-то в недрах особняка, терпеливо дожидаясь своего часа? Если так, обязательно нужно его отыскать.

Мысль была одновременно тревожной и странно волнующей.

И именно в этот момент её слух уловил звук, который никак не вписывался в утреннюю тишину дома.

Из детской доносился шум.

Сначала — приглушённый, словно кто-то торопливо передвигался по комнате. Затем — громче. Послышались возбуждённые детские голоса, перебивающие друг друга. Не плач, нет. Скорее… суета. Слишком живая для времени, когда дети по расписанию должны были ещё крепко спать.

Сердце Эвелины ухнуло куда-то вниз.

Она сорвалась с места и побежала по коридору не чуя под собой ног. С каждым шагом шум усиливался. В голове вихрем пронеслась единственная мысль: только бы не огонь. Только бы не очередное пугающее проявление дара Лайлы. Малышка так расстраивается, когда ОНО случается.

Эвелина распахнула дверь детской — и застыла на пороге. Ох, ничего себе! А в ту ли комнату она попала?

Ни дыма, ни огня, к счастью, не было. Но в остальном детская выглядела так, будто по ней пронёсся ураган.

Игрушки валялись повсюду, детские стульчики были опрокинуты, подушки и плед свалены в одну кучу на полу. И — о ужас — всё это было заляпано розовой краской. Пол, ножки мебели, край ковра.

Сами же виновники катастрофы стояли посреди этого хаоса — босые, в пижамках, вымазанные в розовом с ног до головы. Руки, щёки, даже кончики носов. Лайла и Максимилиан с сосредоточенным видом пытались что-то тереть и оттирать, но каждое их движение лишь усугубляло ситуацию, превращая аккуратные разводы в ещё более масштабное живописное полотно.

В ту же секунду за спиной Эвелины раздались торопливые шаги. В детской появился Эйден. Как “вовремя”. Он, очевидно, тоже услышал шум — и, как и она, примчался сюда с тревожной мыслью о пожаре. Но, увидев картину, остолбенел на пороге так же, как и Эвелина мгновением раньше.

Такого в своём доме он, по всей видимости, ещё не видел.

Лайла первой нарушила тишину.

— Лина… — начала она виновато. — Вы не будете сердиться?

И, не дожидаясь ответа, тут же излила непрерывный поток слов, обращаясь преимущественно к Эвелине.

— Мы проснулись потому, что Пыхтик громко пыхтел и бегал по комнате. Прямо очень громко: пых-пых-пых. Мы сразу поняли, что он снова вылез из зимней спячки и выбрался из своей норки-коробки. Мы начали его ловить. Очень старались. Бегали быстро-быстро, особенно Максимилиан. Но Пыхтик всё равно оказался быстрее. Он прятался то под кроватью, то под шкафом, мы выманивали его игрушками, но он, наверное, не хотел играть. Мы его звали, звали, а он не выходил. Только пыхтел. Вот так: пых-пых-пых.

Ситуация немного прояснилась, но не до конца.

Лайла, не делая паузы, как умеет только она, продолжила.

— И он правильно не выходил, — серьёзно сказала она. — Он не хотел спать в коробке, потому что она серая и грустная. Я бы тоже не стала спать в серой коробке. А вы, Лина?

Эвелина поймала себя на том, что в любой другой ситуации уже бы рассмеялась.

Но Лайла, снова не дожидаясь ответа, продолжала:

— Я подумала, что если коробка будет розовая, то Пыхтик ни за что не захочет из неё вылезать. Розовый — он весёлый. Мы хотели, чтобы ему было хорошо. Мы взяли краски, которые Вэн-Чан принёс для лошадки. Их же много: хватит и на лошадку, и на Пыхтика. И начали красить. Мы очень старались, потому что любим Пыхтика. Мы даже немножко поспорили, кто больше. У нас получалось красиво. Правда. Но потом мы случайно пролили краску на пол. Совсем чуть-чуть. Ну… не только на пол. И на пижамки тоже. Мы хотели всё вытереть. Мы уже почти всё вытерли.

Лайла, наконец, сделала паузу, перевела дух и снова посмотрела на Эвелину:

— Лина… вы же не будете сердиться?

Эвелина медленно выдохнула. Сердиться на этих двух милых чумазых крох, которые смотрят на неё огромными виноватыми глазами, она не могла бы при всём желании. Да и за что? За то, что эти два маленьких существа, переполненные искренней детской любовью, решили сделать жизнь ежа чуточку счастливее — так, как умели?

Но поймёт ли это Эйден? Сознаёт ли он, что за подобное ругать и наказывать детей нельзя? Они же не из глупой шалости устроили такой беспорядок.

Он стоял рядом, молча наблюдая за сценой, и Эвелина чувствовала на себе его взгляд. Будто он ждал, что она предпримет какие-то воспитательные меры.

Но даже несмотря на его многозначительное молчание и не менее многозначительные взгляды, отчитывать детей Эвелина не собиралась. Ни за что.

Если здесь и был кто-то виноват, так это она сама. Понадеялась, что дети спят. Оставила их без присмотра.

И словно этого было мало, в детской появилась Фредериксен.

Экономка вошла резко — и выражение её лица в тот же миг стало поистине зловещим. Мегера просто озверела. Гнев и возмущение рвались наружу через учащённое дыхание. При этом сквозь злость проступило ещё и почти откровенное злорадство. Она уже предвкушала, с каким скандалом и позором Эйден выгонит Эвелину из дома.

Не было сомнений, что Фредериксен уже готова обрушиться с обвинениями на детей. Уж она не пожалеет эпитетов, чтобы доказать Эйдену свою правоту: какими испорченными они стали, когда в доме появилась новая няня.

Эвелина видела, как поникла Лайла, а Максимилиан уже искал глазами свой кораблик-головоломку, чтобы поскорее сбежать из реальности.

Это было слишком похоже на прошлый раз. На тот самый момент, когда холодные нотации Фредериксен стали причиной проявления опасного дара Лайлы.

Нет! Второй раз Эвелина этого не допустит!

Она решительно шагнула вперёд, опустилась на корточки перед Лайлой и мягко, почти весело сказала: