Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 33. Любая другая няня

Эйден сидел в своём кабинете и смотрел на часы.

Стрелки двигались ровно, уверенно, будто никуда не спешили и ни о чём не подозревали. Он поймал себя на том, что следит не столько за временем, сколько за самим ходом — за тем, как медленно и неотвратимо сменяются секунды. Это странным образом успокаивало.

Сегодня у него было сумасшедшее утро. И началось оно ещё затемно.

Вэн-Чан вернулся первым паромом с Большой Земли и тут же явился с отчётом. Он вошёл тихо, будто боялся потревожить не дом — мысли, и, прежде чем Эйден успел задать вопрос, спокойно сказал:

— Письмо доставлено. Лично в руки.

Эйден кивнул.

Он посылал Вэн-Чана с письмом к особому человеку. Не из тех, кому пишут часто. И уж точно не из тех, к кому обращаются по пустякам.

Мысль о Лайле снова вернулась — как возвращалась в последние недели постоянно. Тихо, без предупреждения. Не тревогой даже, а необходимостью что-то решить. Он слишком долго откладывал этот шаг, надеясь, что сможет справиться сам. Что осторожность, контроль и запреты помогут удержать ситуацию в пределах допустимого.

Но дар не исчезал. Он ждал. Рос. И Эйден это видел.

Он давно искал сильного мага-чернокнижника — того, кто смог бы научить Лайлу контролировать магию. Таких людей в королевстве было немного. Их можно было пересчитать по пальцам. Но сила сама по себе для Эйдена значила мало. Ему нужен был надёжный человек. Тот, кто не станет распространяться. Тот, кто не выдаст тайну Лайлы. Тот, кто понимает цену молчания.

И, кажется, Эйден наконец нашёл подходящего.

Люциан де Ревенхольд.

О Ревенхольдах ходили легенды, которые рассказывались шёпотом. Древний магический род, никогда не служивший короне напрямую. Какой король сознается, что пользуется услугами чёрных магов? Их не упоминали в официальных хрониках, но именно к ним обращались тогда, когда дело касалось того, о чём хроники предпочитали молчать.

О Люциане говорили, что он опасен.

Эйдена это настораживало. Однако опасность — понятие относительное. Люциан представлял угрозу лишь тем, кто перешёл ему дорогу. Он не был человеком, который использует магию по прихоти. Более того — считал показную силу признаком слабости. Таких людей Эйден уважал.

И всё же даже ему он не собирался рассказывать о даре Лайлы заочно. Только при личной беседе. Только убедившись сам, что доверие не будет ошибкой. Именно поэтому Вэн-Чан и повёз письмо — не с подробностями, не с объяснениями, а лишь с приглашением.

Письмо было адресовано не Люциану де Ревенхольду. На конверте значилось другое имя: Люциан Марр. Под этим именем он был известен в городке, где сейчас обитал. Он не афишировал свой настоящий род занятий. Его знали как скромного неприметного архивариуса. Человека, работающего с пыльными книгами, старыми рукописями и забытыми записями. Происхождение — без подробностей. Прошлое — без вопросов.

Только узкий круг знал, кем он был на самом деле. Эйден входил в этот круг.

В письме не было ни слова о Лайле. Лишь просьба о встрече. Лишь упоминание о том, что дело конфиденциальное и не терпит посторонних ушей. Эйден рассчитывал, что этого будет достаточно, чтобы заинтересовать Люциана — или, по крайней мере, заставить его задуматься.

Он надеялся, что ответ придёт быстро. Что Люциан передаст своё решение через Вэн-Чана. Но тот попросил подождать. Как только примет решение — сразу даст знать.

Эйден снова посмотрел на часы. Когда это будет? Сегодня, завтра, через неделю?..

Тревожные мысли прервал неожиданный стук в дверь.

Решительный, если даже не сказать — требовательный. Никто до недавних пор не имел обыкновения стучаться вот так: вкладывая в стук эмоциональное послание, чтобы можно было догадаться о настроении стучащего. Эйден невольно усмехнулся: он прекрасно знал, кто стоит за дверью.

Новая няня.

Он сам велел ей зайти, как только в детской будет наведён относительный порядок. Если, конечно, слово порядок вообще применимо к ситуации, где фигурируют розовая краска, ёж и пара его пятилетних обожателей.

И всё же Эйден с удивлением отметил: Эвелина ещё не вошла в кабинет, а его настроение уже изменилось. В какую сторону — он бы затруднился сказать. Но факт оставался фактом: зелёноглазая проблема вытеснила из его мыслей даже Люциана де Ревенхольда. Опасного. Таинственного. Чернокнижника из древнего рода. Если бы Люциан знал об этом — это был бы сильный удар по его самолюбию.

— Войдите, — сказал Эйден.

Эвелина вошла.

Не робкая.

Не виноватая.

Не похожая на человека, пришедшего выслушивать приговор.

Решительная. С пылающим взглядом, будто она заранее приготовилась к битве — и отступать не намерена.

Она даже не дала ему заговорить.

— Если вы решили меня уволить, то…

— Да, — спокойно перебил Эйден. — Я решил вас уволить.

Он сделал паузу. Очень короткую. Достаточную, чтобы увидеть, как в её глазах вспыхнуло что-то острое, почти опасное.

— Во всяком случае, — продолжил он невозмутимо, — любую другую няню после подобного розового хаоса я уволил бы, не задумываясь. Я не люблю хаос. Никакой. Даже розовый.

— Но… — попыталась вставить Эвелина.

— Более того, — снова перебил он, слегка приподняв бровь, — при любой другой няне подобный хаос в принципе не мог бы возникнуть.

— Но…

— Ни одна другая няня не догадалась бы притащить старую лошадь из флигеля с парадоксальным желанием её… обновить. Ни одна другая няня не стала бы с таким же парадоксальным упорством спасать ежа, уговаривая его впасть в зимнюю спячку.

Он замолчал на мгновение.

И не сказал вслух ещё кое-что.

Ни одна другая няня не позволила бы Лайле обнять себя испачканными в краске руками.

И… ни одну другую няню Лайла не захотела бы обнять…

Сегодня, когда Эйден увидел, как его дочь бросилась к Эвелине — не колеблясь, не оглядываясь, — как тонкие детские ручки пылко обвили её шею, как она что-то горячо зашептала ей на ухо… в нём шевельнулось нечто странное.