Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 37. О пользе банных процедур для ежей и магистров

Эвелина потом ещё не раз будет вспоминать этот день — и каждый раз удивляться, как можно за одно утро сначала стать косвенной виновницей розового хаоса, а потом непосредственной виновницей мыльного переполоха.

Но что было делать?

Покрытый пеной Пыхтик выскользнул из её рук, и она должна была любой ценой поймать негодника. Потому что негодник был не просто негодником, а негодником, который в любой момент мог выскочить из детской — в коридор — и дальше куда-нибудь… например, в ноги градоначальнику.

— Пыхтик! — взывала она, пытаясь придать голосу воспитательную строгость. — Немедленно остановитесь и примите судьбу!

Пыхтик судьбу принимать не собирался. Он поскользнулся, сделал грациозный полупируэт на четырёх лапах, проехал на животе, словно на санках, и снова понёсся прочь. Дети, естественно, хохотали от восторга.

— Он как мыло! — радостно кричала Лайла. — Лина, он как мыло!

Именно на это Пыхтик, видимо, и рассчитывал. Он выбрал стратегию “Если бежать быстро, никто не поймёт, что ты вообще-то ёж”. И Эвелина была занята тем, что доказывала ему обратное.

Наверное, поэтому она не сразу заметила появление Эйдена, но даже, когда её боковое зрение выхватило его силуэт, ей было слишком не до него.

Могла ли она подумать, чем закончится её погоня? Ничем! Потому что в итоге все лавры достались Эйдену — именно он поймал ежа. Да ещё как? В полёте! Совершив героический прыжок…

Н-да… Эффектно…

Дети визжали от радости и восхищались отцом. Он лежал на полу, кажется, тоже в лёгкой эйфории, что в поединке с ежом вышел победителем и сорвал овации.

Это и без того была очень живописная картина, но, как всегда бывает в доме Греймонтов, на шум явились остальные обитатели: Вэн-Чан, Патти и Фредериксен.

Замешательство царило недолго. Вэн-Чан хитро прищурился. Патти прикрыла рот ладонью, сдерживая смех. И быстро сообразив, что в их помощи, похоже, никто не нуждается, они оба тут же ретировались, пока их не записали в соучастники.

А вот Фредериксен…

О, надо было видеть, что с ней творилось. Она пребывала в полном потрясении. Смотрела на хозяина особняка такими глазами, будто не узнаёт его. Её картина мира была разрушена раз и навсегда: его светлость, славный представитель влиятельного рода Греймонтов, королевский советник, строго взгляда которого боялось всё королевство, лежал на полу, удерживая ежа, с подозрительной, непозволительно довольной улыбкой. А его дети неприлично радостно визжали и хлопали в ладоши, будто их отец совершил что-то выдающееся, а не тронулся умом.

Эвелина никогда не видела человека, у которого лицо способно выражать столько всего одновременно: ужас, негодование, оскорблённую мораль, презрение к человеческой природе и личную трагедию.

— Я знала, — прошипела Фредериксен, будто предсказывала этот момент всю жизнь. — Я знала, что всё закончится катастрофой.

С остервенением она записала что-то в свой коричневый блокнот. Потом развернулась и стрелой пронеслась по коридору, с такой скоростью, будто хотела выскочить из реальности.

Эвелина проводила её взглядом и подумала, что, как только фурия придёт в себя после потрясения, начнёт с утроенным рвением строить очередной план, как изжить новую няню из дома. Подробненький такой план. С пунктами. И подпунктами.

Но сейчас было не до этого.

Сейчас надо было как-то…

…во-первых, привести Пыхтика в состояние “не угрожает общественному порядку”.

…во-вторых, нейтрализовать Эйдена. Хотя, нет, Эйден, наоборот — во-первых.

Эвелина подозревала, что скоро победная эйфория от удачной поимки ежа у него пройдёт, и тогда, трезво оценив произошедшее, он может вернуться в состояние славного представителя влиятельного рода Греймонтов, королевского советника, строго взгляда которого боится всё королевство.

Эвелина подошла ближе. Эйден уже поднялся, но ежа из рук не выпустил. Держал его аккуратно, но так, как держат не питомца, а… какой-нибудь крайне сомнительный документ.

— Ваша светлость, — сказала Эвелина с самым невинным выражением лица, будто бы ничего необычно только что не происходило. — Благодарю за помощь. Вы были… весьма эффектны.

Эйден зловеще прищурился. При этом у него дёрнулся уголок рта. Он явно хотел сказать что-то колкое — и одновременно явно хотел не дать себе сказать ничего такого, что покажет, что ему было смешно.

— А вы, — отозвался он, — проявили завидную самоотверженность в погоне за… — он бросил взгляд на ежа, — этим неблагопристойным господином.

— Спасибо, — с достоинством ответила Эвелина, протягивая руки. — Я возьму его.

Эйден передал ей Пыхтика, как передают опасную реликвию.

Пыхтик возмущённо пыхнул, будто предпочитал оставаться у Эйдена. Какая неблагодарность с его стороны!

— И всё же, — добавил Эйден, и в его глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на прежнюю строгость, — я напомню: срок истекает завтра.

— Срок… чего? — осторожно уточнила Эвелина, хотя прекрасно понимала.

— Срок на решение вопроса с ежом, — не поленился ответить он, хотя прекрасно понимал, что Эвелина прекрасно поняла с первого раза.

И в этом мгновении его глаза действительно опасно сверкнули — не грозно, нет… скорее так, как сверкают глаза человека, который сильно подозревает, что это сумасшествие не закончится никогда.

— Разумеется, — Эвелина улыбнулась — маленькой, дисциплинированной улыбкой.

Пора было ретироваться. Она развернулась к детям и весело скомандовала:

— А теперь, мои помощники, нам нужно закончить банные процедуры!

Дальше всё пошло куда более мирно.

Пыхтик был вымыт окончательно (хотя его выражение морды прямо говорило: ”Я это запомню”), вытерт, накормлен стараниями Патти и наконец уложен в свою коробку.

Он поворчал.

Пыхнул.

Свернулся клубком.

И — о чудо — уснул.

Эвелина выдохнула. Но выдох был не победный. Скорее осторожный. Потому что она уже знала: это ненадолго. Этот неправильный ёж мог проснуться в любой момент — и снова отправиться в путешествие по дому.