Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 39. Когда легенды выходят из тени

Эвелина подошла к флигелю, осторожно прижимая к груди коробку со спящим Пыхтиком и подсвечивая себе путь фонарём. Вечер был спокойным, тихим. Прежде, чем войти, она зачем-то подняла голову вверх, отметив, что снег прекратился. Небо сияло звёздами — ни единого облачка.

Когда она открыла дверь и шагнула внутрь, её накрыло странное ощущение — знакомый запах старого дерева, прохладный воздух и чувство, что тут кто-то есть.

Дежавю.

Эвелина осмотрелась. Тусклый неровный свет пробивался из-под двери одной из комнат — той самой, где она недавно нашла лошадку-качалку и целое царство забытых вещей. И вместе со светом до неё донёсся голос.

Голос был хорошо знаком.

— …я ясно сказала, что это не то, что требовалось, — раздражённо произнесла Фредериксен.

Эвелина замерла.

Экономка.

Опять!

Что она здесь делает? И — главное — с кем она разговаривает?

Ответного голоса слышно не было.

Это так странно и так подозрительно.

В прошлый раз Эвелина была готова поверить, что Фредериксен говорит сама с собой, выпускает пар — некоторые люди действительно так делают, особенно когда считают, что рядом никого нет. Но теперь эта версия выглядела слишком натянутой.

Фредериксен говорила уверенно, резко, с крайним недовольством.

Эвелина быстро перебрала возможные варианты. Патти и Вэн-Чан сейчас в особняке — она была в этом уверена. Эйден? Его не было дома весь вечер. Но если это он, почему молчит? И почему разговаривает с экономкой здесь, во флигеле, среди пыли и старья?

Она потушила фонарь, аккуратно поставила коробку с Пыхтиком на пол и, стараясь не издать ни звука, двинулась вперёд.

На цыпочках.

Каждый шаг казался слишком громким. Сердце стучало так, что Эвелина опасалась — его услышат за дверью.

Она остановилась у самой двери и приложила к ней ухо.

Теперь голос Фредериксен был слышен почти отчётливо.

— Я ещё в прошлый раз ясно сказала, что эта нахальная девчонка должна пасть в его глазах, — с нажимом произнесла экономка. — Не он должен был упасть! Она! И я говорю не о падении в буквальном смысле. Мне нужен конфуз. Ужасный! Гораздо хуже того, что произошёл. Такой, после которого её не просто выгонят — о ней будут вспоминать с содроганием.

У Эвелины внутри всё сжалось. А не о ней ли речь? “Нахальная девчонка”. Слишком уж это подходило под её скромную персону.

— Я не для того терплю её выходки, чтобы в итоге она осталась в этом доме, — продолжала Фредериксен. — Она должна быть уволена. И точка.

Эвелина затаила дыхание, надеясь услышать ответ.

Может, собеседник говорил шёпотом? Может, тихо?

Но нет. Как ни напрягалась, другого голоса она не слышала.

И вдруг Фредериксен сказала то, от чего по спине побежали мурашки.

— Да, я обещала выпустить тебя на волю, — холодно произнесла она. — Но пока — нет. Пока ты этого не заслужил. И если результата не будет… я вообще передумаю.

Эвелина едва не отпрянула от двери.

Выпустить на волю.

Кого?

Что или кого Фредериксен держит взаперти? И где? Ведь, когда Эвелина осматривала эту комнату днём, там не было никого. Ни человека. Ни животного. Даже мышь не пробежала.

Голос за дверью смолк. Зато раздались шорохи — кто-то двигался.

Фредериксен могла выйти в любую секунду.

Эвелина бесшумно отступила и метнулась к другой двери. Та оказалась узкой и вела в крошечную кладовку с садовым инвентарём. Там она и спряталась, затаившись среди грабель и старых горшков.

И вовремя!

Послышались шаги. Судя по всему, Фредериксен вышла в коридор и направилась к выходу из флигеля.

Несколько минут Эвелина стояла неподвижно, боясь даже вздохнуть. Лишь убедившись, что экономка действительно ушла и возвращаться не собирается, она осторожно выбралась из укрытия и снова зажгла фонарь.

Первым делом, естественно, она должна была проверить ту комнату, где Фредериксен вела беседы непонятно с кем.

Эвелина осторожно вошла. При слабом свете фонаря комната показалась ей совсем другой — словно это было уже не то место, где она бывала днём. Тогда она кружила здесь с ощущением, будто попала в сокровищницу: старые вещи казались наполненными благородством прошлого. Теперь же было чувство, что попала в таинственную мрачную пещеру.

Фонарь выхватывал из темноты лишь обрывки пространства. Свет дрожал, и вместе с ним дрожали тени — они цеплялись за стены, расползались по потолку, удлинялись и ломались, превращая мебель в неясные силуэты.

Эвелине стало не по себе. Не от страха — от ощущения, что она вошла туда, куда не приглашали. Будто днём это место терпело её присутствие, а ночью перестало притворяться гостеприимным.

— Здесь есть кто-нибудь? — тихо позвала Эвелина. — Отзовитесь…

Должен же тут кто-то быть. Иначе придётся снова признать, что Фредериксен разговаривает сама с собой.

Ответа не последовало.

Эвелина медленно обвела комнату светом фонаря. Никакого движения. Всё на своих местах. Всё так же, как было в прошлый раз.

Старые кресла. Комоды. Буфет. Подсвечники. Часы. Зеркала…

Стоп! Зеркала!

Эвелина замерла.

Догадка вспыхнула внезапно и была настолько очевидной, что у неё перехватило дыхание.

А что, если Фредериксен разговаривала с зеркалом?

Не с обычным. А с тем самым — из легенды, которую рассказывал Вэн-Чан. С зеркалом Рангвальда.

По спине пробежал холодок.

Всё сходится! Фредериксен давно работает на Греймонтов. Она наверняка знает эту легенду. И она всю жизнь присматривает за особняком. У неё было достаточно времени и возможностей, чтобы найти зеркало-артефакт, если оно конечно действительно существует.

Но… как она решилась смотреться в него?

Легенда ведь гласила, что любого, кто заглянет в зеркало Рангвальда, ждут страшные напасти. Хотя была и другая версия. Та, о которой Вэн-Чан говорил с особой осторожностью: если понравится злому духу, заключённому в зеркале, если найти правильные слова, то можно просить всё, что угодно.