Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 41. Как не стать жертвой искусства

Эйден всегда считал себя человеком собранным. Даже педантичным — в хорошем смысле слова. Он любил порядок, ясность и предсказуемость, но при этом искренне полагал, что умеет сохранять хладнокровие в любой нестандартной ситуации. Его сложно было выбить из колеи: ни политическими интригами, ни капризами двора, ни детскими шалостями.

Но сейчас… сейчас он был, мягко говоря, озадачен.

Он лежал на полу.

Не один.

И не где-нибудь, а во флигеле.

И поверх него — Эвелина.

Они были накрыты чем-то, что по ощущениям было либо старой скатертью, либо пледом.

Это требовало объяснений. Очень обстоятельных.

Последнее, что он отчётливо помнил, — как шёл сюда с намерением выяснить, чем занята новая няня и почему она так надолго исчезла из дома. Намерение было вполне рациональным. Вполне законным. А теперь он ощущал учащённое дыхание у себя на груди и понимал, что реальность свернула куда-то совсем не туда.

Эвелина тяжело дышала. Он чувствовал, как вздымается и опускается её грудь, и это было… отвлекающе. Перед самым падением он услышал её сдавленное, почти ликующее восклицание:

— Успела!

Что именно она успела, оставалось загадкой.

Он шевельнулся, собираясь приподняться и, для начала, вернуть себе вертикальное положение и достоинство. Но тут же услышал её голос:

— Ваша светлость, только ни в коем случае не вставайте! — прозвучало почти как приказ. — Я должна вам сначала кое-что сказать.

Эйден замер.

Нельзя сказать, что ему сильно не терпелось встать. Если быть до конца честным — ситуация начинала ему… нравиться. Совершенно непозволительным образом. Привлекательная девушка, так близко… тепло, запах её волос… и одновременно его душил смех: как, скажите на милость, магистр Греймонт, уважаемый советник его величества, достойный представитель древнего рода, умудрился оказаться в столь нелепом, если не сказать щекотливом, положении?

Любопытство победило.

Он остался лежать.

Эвелина тем временем наконец восстановила дыхание. Она осторожно соскользнула с него, но осталась всё равно слишком близко — так близко, что ткань продолжала накрывать их обоих с головой, словно Эвелина считала это жизненно необходимым. Будто ткань была последним рубежом между миром и чем-то ужасным.

И она начала объяснять.

Сбивчиво. Эмоционально. С энтузиазмом.

— Вы не представляете, что сейчас могло случиться, если бы я не успела… Понимаете, всё сходится. Она хотела, чтобы я пала в ваших глазах. А он не понял, что это образно. Для него без разницы: пала-упала. Он понял буквально. Понимаете? Поэтому я и упала — тогда, с игрушками. Помните? А потом вы упали, когда ловили ежа. А теперь вот… мы вместе.

Эйден старательно пытался уловить суть. Где-то в этом потоке слов определённо скрывался смысл. Возможно, даже глубокий. Но её горячее дыхание щекотало ему кожу, мешая сосредоточиться и выстроить логическую цепочку.

— Я действительно заметил, — с сарказмом произнёс он, — что с вашим появлением в доме количество падений резко возросло.

— Это не моя вина, — тут же возразила она.

— Я бы поспорил.

— Как же вы не понимаете? Все эти падения… они подстроены.

— Кем? — уточнил он.

— Злым духом из зеркала Рангвальда.

Вот тут ему стало по-настоящему трудно. Смех подступил внезапно, как волна. Эйден сжал губы, подавляя его с тем же усилием, с каким когда-то сдерживал эмоции на заседаниях совета.

— Зеркало Рангвальда — всего лишь легенда, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это, случайно, не Вэн-Чан вам рассказал? Он большой любитель легенд. Причём с каждым новым пересказом они становятся всё… насыщеннее.

— Легенда это или нет, — горячо ответила Эвелина, — но у меня есть все основания полагать, что зеркало Рангвальда стоит прямо здесь, во флигеле. И более того — именно в него вы чуть было не посмотрелись, когда собирались снять ткань.

И тут он наконец начал понимать. Не всё, конечно — но главное. Она решила, что тысячи напастей обрушатся на него, стоит ему посмотреться в зеркало. И бросилась его спасать.

Самоотверженно.

Стремительно.

С разбега.

Мысль была… пугающе приятной.

Вот так его ещё никто не спасал. И, если быть честным, кажется, его вообще никогда ни от чего не спасали.

— Теперь вы понимаете, — продолжала она уже тише, — почему я была вынуждена действовать так… решительно. И почему я не позволяю вам встать. Если хотите подняться — сначала плотно-плотно закройте глаза.

Не то, чтобы он очень уж хотел подняться. Его всё устраивало. Несмотря на всю нелепость ситуации, он откровенно ею наслаждался.

Но приличия всё же требовали действий.

— Вы готовы? — спросил он.

— Да.

Он отбросил ткань.

Первым делом Эйден удовлетворил любопытство, изучив, что же Эвелина приняла за зеркало Рангвальда. Что-то в этом роде он и подозревал.

Эйден поднялся, одновременно помогая подняться ей, поддерживая за руку. Её глаза были зажмурены. Искренне. Отчаянно.

Он снова едва не рассмеялся.

— Всё, — сказал он, поднимая ткань с пола. — Можете открыть глаза.

Разумеется, Эвелина решила, что он сказал это потому, что уже снова прикрыл зеркало. И послушно выполнила указание.

В ту же секунду она застыла.

Эйден не сводил с неё взгляда.

О, да. Ради этого стоило промолчать. Стоило не предупреждать.

Перед ней была не отражающая поверхность, не мистический артефакт, а всего лишь картина.

Эйден помнил, откуда она. Местный художник — искренне убеждённый в своём гении — однажды торжественно преподнёс её деду. Она удостоилась чести висеть в гостиной. Но дольше пары месяцев дед не выдержал этого “эстетического удовольствия” и сам отнёс её — сюда, во флигель.

На полотне был изображён парусник в бушующем море. С парусами, выгнутыми почему-то строго в сторону, противоположную направлению ветра. Причём с таким упрямством, будто судно бросало вызов не только стихии, но и законам природы. А над волнами парила чайка. Существо явно трагической судьбы: с лапами подозрительно крупными, как у болотной птицы, и крыльями разной длины. Левое заметно превосходило правое.