Моим детям нужна мама! Слабонервных прошу не беспокоить!

ГЛАВА 42. Он знает больше

После всего, что произошло во флигеле — нелепого, оглушительного падения на пол вместе с Эйденом, неудержимого смеха над картиной, которая неожиданно оказалась совершенно не зеркалом, и тех странных, тёплых слов, сказанных им с иронией, но прозвучавших опасно серьёзно, — Эвелина чувствовала себя так, будто её аккуратно, но настойчиво вывернули наизнанку.

Мысли путались. Сердце то ускоряло бег, то вдруг замирало, словно не знало, как именно ему теперь биться.

Когда Эйден недвусмысленно пригласил её на чай, она даже не сразу поняла, что ему отвечает. Слова сами сложились в вежливо-спокойную фразу о том, что ей нужно сначала позаботиться о Пыхтике и наконец найти ему подходящее место во флигеле. А потом… потом она обязательно присоединится к чаепитию.

Эйден посмотрел на неё внимательно — чуть дольше, чем было необходимо, — и кивнул.

— Если речь идёт о нескольких минутах, — сказал он, — я подожду.

И ушёл.

Эвелина выдохнула. Ей очень нужно было остаться одной хоть ненадолго.

Она нашла коробку с Пыхтиком там же, где её оставила — в коридоре. Ёжик спал, свернувшись плотным колючим клубком, и от одного взгляда на него становилось почему-то спокойнее. Эвелина отнесла коробку в маленькую кладовку, нашла там уютную нишу, куда почти не проникал свет, и аккуратно устроила его там.

— Спи, — прошептала она. — Всё будет хорошо. Хотя бы у тебя.

Вернувшись в дом, Эвелина не отправилась сразу в гостиную, где Вэн-Чан обычно накрывал столик к чаю. Сначала решила заглянуть к себе. В голове всё ещё звучал смех, всплывал взгляд Эйдена, его голос… Она открыла дверь и вдруг —

увидела у окна маленький силуэт.

— Максимилиан?

Он обернулся.

Сердце болезненно ёкнуло.

Она подбежала, опустилась перед ним на корточки, сразу же охваченная тревогой. Почему он здесь? Почему не спит? Заболел?

— Что-то случилось? — спросила она, заглядывая ему в глаза, прикасаясь губами к его лбу. — У тебя что-нибудь болит?

Жара не было. Но что-то было не так. Она чувствовала это не разумом — кожей, сердцем.

Максимилиан вдруг шагнул к ней и обвил её шею руками — крепко, отчаянно, будто она могла исчезнуть, если он не удержит её.

— Лина… — прошептал он. — Вы не ушли? Не бросили нас?

У неё перехватило дыхание.

— Что ты, — сказала она тихо, горячо. — Конечно нет. Я никуда не ушла. С чего ты взял?

Максимилиан вздохнул — едва слышно.

— Я проснулся… — сказал он. — И… мне захотелось вас найти. Я искал. А потом услышал, как папа тоже ищет. Он сердился, что вас нет. А Вэн-Чан сказал, что вы ушли.

Вот оно. Бедный кроха. Не расслышал и напридумывал себе бог знает что.

Эвелина мягко улыбнулась и погладила его по волосам — по этим смешным вихрам, которые всегда торчали в разные стороны.

— Милый, — сказала она. — Вэн-Чан имел в виду, что я ушла ненадолго. Я была во флигеле. Укладывала Пыхтика спать. Один доктор рассказал мне, что ёжикам лучше спится в прохладе.

Глаза малыша чуть посветлели.

— Завтра мы все вместе пойдём к нему, проверим, как он спит, — добавила она. — А сейчас спать пора тебе. Давай я уложу тебя в кроватку и расскажу сказку. Про нашего Пыхтика. Хочешь? Или про Мэя и Лию? Или про отважного капитана, который плавал по дальним морям и попал на удивительный остров?

Она перечисляла варианты и гладила его по голове, по маленьким ручкам — ей так хотелось, чтобы страх отпустил его. Она ощущала, как тревожно у него на душе. Он испугался. По-настоящему…

Только когда Эвелина убедилась, что Максимилиан немного успокоился, она взяла его за руку и отвела в детскую.

Там было тихо. Под розовым балдахином Лайла мирно спала, прижав к себе плюшевого лисёнка. Эвелина облегчённо выдохнула — хоть одна из двух маленьких душ не была сегодня потревожена страхом.

Она уложила Максимилиана, накрыла одеялом.

При этом Эвелина не забыла, конечно, что её ждут к чаю. Разумеется, ни о каком чаепитии не могло быть и речи, пока Максимилиан не заснёт, но нужно было хотя бы предупредить.

— Я сейчас вернусь, — сказала она мягко. — Подожди буквально минутку. Хорошо?

Эвелина уже почти встала, когда увидела, как на его лице снова появляется тень.

Он тихо произнёс — не спросил, а именно констатировал. Грустно, но без упрёка:

— Значит, вы всё-таки уйдёте. Мама тоже ушла ночью.

Эти слова ударили сильнее, чем крик.

Эвелина села обратно на край кровати.

Этих бедных детей столько раз предавали, что маленькое сердечко Максимилиана никак не может поверить, что они могут быть настолько искренне любимы, что их не захотят покинуть ни за что на свете.

— Я не уйду, — сказала она медленно и очень твёрдо. — Я здесь. И никуда не исчезну. Пожалуйста, дорогой, поверь.

Он кивнул, но в глазах всё ещё была тревога.

— Я верю… — прошептал он. — Очень хочу верить. Но госпожа Фредериксен сказала, что вас скоро не будет. Она сказала, что мы отвратительные. Что с такими детьми справилась бы только она.

В груди у Эвелины вспыхнуло злое, горячее негодование. Как можно говорить такое детям? Но вместе с гневом пришло и понимание. Так вот почему Фредериксен так настойчиво пыталась её выжить. Экономка сама метит в няни. Но зачем ей это? Хочет иметь тут, в особняке, полную власть?

— Не всему, что говорит госпожа Фредериксен нужно верить, — улыбнулась Эвелина. — Взрослые тоже могут заблуждаться.

Максимилиан покачал головой.

— Она не заблуждается. Мы, правда, неправильные, — вздохнул он. — Другие дети не делают то, что делает Лайла.

Он об опасном даре сестры? Эвелина осторожно подбирала слова, но Максимилиан опередил её.

Он вдруг сел в кроватке и заговорил быстро, но при этом тихо-тихо.

— Никто не знает... Никто-никто, Лина. Я ещё никому не говорил. Но… это не Лайла виновата, что случается “ОНО”.

Эвелина замерла.

Он смотрел на неё широко распахнутыми глазами — готовый поделиться чем-то очень-очень важным для него.