Мокрая земля

Мокрая земля

Бросив цветы, что умыли дожди,

Стою во вратах у подножия сада.

<...>

И пытаясь кричать, я в пылу момента,

Одержим лишь той силой, что горит изнутри.

Йен Кёртис
(1956 - 1980)

I.

Надо мною бились стрелки обратного отсчёта времени. Часы висели далеко в неизвестности. Дезориентированный и лихорадочный, я ожидал поимки с последующей казнью. В чём никогда не придётся усомниться, так это в необъяснимом знании того, что это страшный сон. Здесь нельзя бежать и, спрятавшись в безопасном месте, дожидаться спасения, ведь выпавший шанс и надежда на скорое вызволение - это тоже часть кошмара. Мираж, живой и наделённый изощрённым сознанием, что находит особое удовольствие в ужасающем обмане, строит разные коридоры с закоулками, а пути, петляющие в случайных, как костяшки домино, комбинациях, в итоге всегда приведут в тупик, и только так. Появляясь здесь, прекрасно понимаешь где находишься и с чем будешь счастлив иметь дело. Обыкновенно тогда, после самого момента надрыва половиц, предательски деформирующихся в трясину, по благодарности провидения, я всё же исчезал... Никогда не видя искажённых лиц палачей, почти настигших меня. Погромный марш за стенами, разбивающееся стекло, выбитые двери и сломанная утварь. Погоня была за просто так, ведь я уже растворялся в эфире...

Но сейчас не так. Необычный сон. Всё куда более прозаичнее и спокойнее. Окружающее ощущалось летаргически и почти бесцветно. Примерно как тягучая дрёма глубокой ночью, будучи под завязку напичканным лекарствами, когда не долго и скоро выздоровеешь после неприятной болезни. Болезни обычно из рода таковых, что беспорядочно играются с температурой человеческого тела. Я не мог, как бы ни старался, чётко понять от чьего лица происходило действие. Мои ли глаза, или, быть может, камера, свободно снимающая всё как в фильмах. Фразы, бросаемые кем-то, были совершенно бессмысленны и по уровню адекватности содержания стояли рядом с бредом, выдаваемым людьми спросонья. Околесица шквалом провоцировала головную боль. Никогда бы и не подумал, что чудное место укрытия, подобное сну, может вызывать такое. Простимулированная увечьем мысль позволяла проглядывать новые детали.

Я был посреди какой-то процессии. Множество людей, даже слишком много. Неестественно широкая комната, но всё ещё слишком нелогично маленькая для такого количества находившихся здесь. Всяческие предметы были убраны или, по всей видимости, переставлены за пределы стен помещения. Серость дня пробивалась через окна тусклым светом. Мужской бас и еле слышимый отдалённый женский плач довлели надо мною.

"… будет проходить через парк", - говорил кто-то далеко в углу комнаты, протирая ладонью запотевшее стекло.

"Ждать у входа в церковь", - вторил некто возле всхлипывающей женщины.

Одни из немногих осмысленных слов гвоздями вбивались в голову. Какофония из сменяющихся лиц и их пространных речей заставляли хотеть, чтобы всё это быстрей закончилось. После слов пожилого человека, наклонившегося к небольшому столику и в чьём образе я никого не узнавал, беглый смотр неизвестных завершился. "Выпишите им свидетельство, только после", - было его последней фразой перед тем, как он хлопнул трубкой в гнездо домашнего телефона.

Замолкая, все они оказывали большую услугу: утихала мигрень.

Мои сны давно потеряли живость. Они перестали посещать меня. А если и появлялись, то блёкло и не запоминаясь, быстро выветриваясь после пробуждения. Растущая сепарация от мира грёз лежала лёгкой и недоуменной обидой, в один день выродившейся в полную осознанность происходящего внутри и без того редких сновидений. Теперь я не был героем, а только наблюдателем. Отстранённо созерцающим наблюдателем, возможно, выросшим из мира детской мечты, а вероятнее всего просто подорвавшим душевное здоровье. Не знаю. Но теперь я с лёгкой руки мог всё приостанавливать, если оно мне вдруг не нравилось. Требовалось только вспомнить, где находился, как ночное представление стремилось к досрочному занавесу, бросая досыпать в темноте единственного зрителя.

Здесь, в этом сне, всё изменилось. Загвоздка состояла в том, что я не мог выйти отсюда. Замурованный проход не поддавался прежде работавшим механизмам разума. Оставалось только смотреть дальше. Но с толком смотреть теперь не получалось, потому что являющееся мне изображение вдруг стало статичным. Точка обзора твёрдо и намертво замостилась. Окроплённый совершенной белизной, сначала я не видел ничего.

В медленно, словно через мокрую ткань, проступающей картинке вырисовывались тёмные и мутные фигуры: два широких, уходящих за границы видимости, высоких прямоугольника по бокам и тёмный круг по центру, рядом с которым были особо слепящие очаги света. Ещё несколько десятков секунд неведенья, как роковой момент настал.

Надо мною свешивалась люстра, неприятно бьющая глаза. Висела она таким образом, что чётко был виден низ, и ничего кроме. Очевидно, я находился в лежачем положении. Двумя тёмными прямоугольниками оказались коричневые лакированные стенки из дерева. Я почти понял всё досконально в попытка ухватить всю суть вместе с деталями разом. Но тут меня резко обдало испугом неожиданно склонившееся лицо. Пытаясь сфокусироваться, сперва я увидел траурную вуаль, а затем сокрытые за ней, измученные красными царапинами, голубые глаза моей матери. И даже за обезображенным горем лицом и обыкновенной для снов примерностью облика, толком не разглядев в тени, я знал, что это была она.

Момент, как стать всё поменялось. Картонность происходящего сменилась снятым с паузы оживлением. Будто бы до этого оглушенный, я вновь мог слышать и дышать в полную силу, повсюду чувствуя движение. Движение хаотичное, вместе со стуком обуви и гулом бормотаний сливающееся в единую картину моих похорон.

Да, нервный променад от полного непонимания к раскрытию всех карт не совсем оригинального сюжета завершился. Собственная смерть, вероятно, последнее из того, что способно меня искренне напугать. Господин постановщик, верно, прогадал с выбором темы. Слишком уж быстро получилось сообразить.